Лермонтов >>> Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова >>> 1841
Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова
1841 год


1 января. Цензоры А. Никитенко и С. Куторга разрешили «Отечественные записки» (т. XIV, № 1), где в отд. III на с. 2 напечатано стихотворение «Есть речи — значенье», подписанное «М. Лермонтов».

9/21 января. А. А. Краевский пишет из Петербурга в Берлин M. H. Каткову: «У нас в так называемой литературе тихо и глухо, как никогда еще не бывало. Лермонтов прислал мне одно чудесное стихотворение: он жив и здоров».

Начало года. Эпиграмма Лермонтова на О. И. Сенковского («Под фирмой иностранной иноземец»).

Около 14 января. Лермонтов получил для передачи А. П. Ермолову частное письмо от командующего войсками Кавказской линии и в Черномории генерал-адъютанта П. X. Граббе. Это письмо Лермонтов должен был передать Ермолову в Орле или в Москве, проездом в Петербург.

14 января. Лермонтову выдан отпускной билет № 384 на два месяца. Вероятно, в этот день он выехал из Ставрополя в Петербург через Новочеркасск, Воронеж, Москву.

16 января. В. Г. Белинский в письме к В. П. Боткину пишет: «Кстати об „Отечественных записках“: 2 № будет несравненно лучше первого... Из стихов „Ночь“ и другие Кольцова, „Соседи“ и „Песня“ Красова; новое стихотворение Лермонтова, присланное с Кавказа, — „Пускай она поплачет, ей это ничего не значит“» (речь идет о стихотворении «Завещание», последние стихи этой пьесы насквозь проникнуты леденящим душу неверием в жизнь и во всевозможные отношения, связи и чувства человеческие).

20 января. Отношение Штаба войск Кавказской линии и Черномории командиру Тенгинского пехотного полка за № 905 о том, что военный министр 11 декабря 1840 г. за № 10415 сообщил корпусному командиру о высочайшем повелении уволить Лермонтова в Петербург в отпуск на два месяца. «На свободное проживание поручика Лермонтова в означенном отпуске выдан ему билет от 14-го сего числа № 384-й».

29 января. В полковой канцелярии Тенгинского пехотного полка получено отношение Штаба войск Кавказской линии и Черномории командиру Тенгинского полка за № 905 о том, что военный министр 11 декабря 1840 г. сообщил корпусному командиру о высочайшем повелении уволить Лермонтова в Петербург в отпуск на два месяца.

30 января. В «Ведомости о прибывших в Москву и выбывших из оной разных особ» в разделе «Прибыли в Москву» значится: «В 2 часа пополудни из Ставрополя Тенгинского пех<отного> п<олка> пор<учик> Лермонтов».

31 января. Отношение из Штаба дивизии подполковнику Кусакову о возвращении формулярного списка поручика Лермонтова.

Первые числа февраля. Вышли «Отечественные записки» (т. XIV, № 2), где в отд. III на с. 157—158 напечатано стихотворение «Завещание» («Наедине с тобою, брат»), подписанное «М. Лермонтов». В этой же книжке (в отд. V, с. 35—80) статья В. Г. Белинского (без подписи) «Стихотворения М. Лермонтова».

5 февраля. Приезд Лермонтова в Петербург. Лермонтов присутствует на балу у гр. А. К. Воронцовой-Дашковой.

«... приехав сюда в Петербург на половине масленицы, я на другой же день отправился на бал к г-же Воронцовой, и это нашли неприличным и дерзким. Что делать? Кабы знал, где упасть, соломки бы подостлал; обществом зато я был принят очень хорошо».

В 1841 г. масляная неделя началась 2 февраля.

В. А. Соллогуб встретил Лермонтова на балу у Воронцовых-Дашковых. «Я несколько удивился, застав его таким беззаботно веселым..., вся его будущность поколебалась от этой ссылки, а он как ни в чем не бывало крутился в вальсе. Раздосадованный, я подошел к нему.

«„Да что ты тут делаешь! — закричал я на него: — убирайся ты отсюда, Лермонтов, того и гляди тебя арестуют! Посмотри, как грозно глядит на тебя великий князь Михаил Павлович!“ - „Не арестуют у меня!“ — щурясь сквозь свой лорнет, вскользь проговорил граф Иван <Воронцов-Дашков>, проходя мимо нас.

«В продолжение всего вечера я наблюдал за Лермонтовым. Его обуяла какая-то лихорадочная веселость, но по временам что-то странное точно скользило на его лице; после ужина он подошел ко мне...

«„... Когда я вернусь, я, вероятно, застану тебя женатым,1 ты остепенишься, образумишься, я тоже, и мы вместе с тобою станем издавать толстый журнал“».

8 февраля. Вечером Лермонтов был у В. Ф. Одоевского, к которому в 11-м часу вечера приехал и П. А. Плетнев.

19 февраля. Цензор П. Корсаков разрешил издание «Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова. Часть 1. Издание 2. СПб., в типографии Ильи Глазунова и Ко. 1841. 173 с.».

Содержание: Бэла. Максим Максимыч. Предисловие <к Журналу Печорина>. Журнал Печорина: 1. Тамань.

Тираж 1200 экз. Розничная цена — 5 руб. 60 коп. за обе части.

20 февраля. Объявление о выпуске музыкальной пьесы Ф. М. Толстого «Молитва» на слова Лермонтова.

Февраль. Близкое знакомство Лермонтова с гр. Е. П. Ростопчиной.

«В начале 1841 года его бабушка, госпожа Арсеньева, выхлопотала ему разрешение приехать в Петербург для свидания с нею и получения последнего благословления... Лермонтов прибыл в Петербург 7 или 8 февраля, и, горькою насмешкою судьбы, его родственница, госпожа Арсеньева, проживавшая в отдаленной губернии, не могла с ним съехаться по причине дурного состояния дорог, происшедшего от преждевременной распутицы.

Именно в это время я познакомилась лично с Лермонтовым, и двух дней было довольно, чтобы связать нас дружбой... Принадлежа к одному и тому же кругу, мы постоянно встречались и утром, и вечером; что нас окончательно сблизило, это мой рассказ об известных мне его юношеских проказах; мы вместе вдоволь над ними посмеялись, и таким образом вдруг сошлись, как будто были знакомы с самого того времени».

Вторая половина февраля. Письмо Лермонтова к А. И. Бибикову: «... начну с того, что объясню тайну моего отпуска: бабушка моя просила о прощении моем, а мне дали отпуск; но я скоро еду опять к вам, и здесь остаться у меня нет никакой надежды..., отсюда уезжаю заслуживать себе на Кавказе отставку; из Валерикского представления меня здесь вычеркнули...».

27 февраля. Лермонтов был у Карамзиных, где застал его приехавший в 11 часов вечера П. А. Плетнев.

28 февраля — 1 марта. Цензоры А. Никитенко и С. Куторга разрешили «Отечественные записки» (т. XV, № 3), в которых в отд. III на с. 44 напечатано стихотворение «Оправдание», подписанное «М. Лермонтов».

3 марта. Подпись в альбоме А. Д. Блудовой под рисунком, на котором изображены два всадника: «Petersbourg lundi 3 Mars 1841 — Lermontoff».

5 марта. Рапорт командира Отдельного кавказского корпуса за № 458 с просьбой наградить Лермонтова за участие в экспедиции в Малой Чечне с 27 октября по 6 ноября 1840 г.

30 июня 1841 г. дежурный генерал Главного штаба гр. П. А. Клейнмихель сообщил генералу Е. А. Головину, что «государь император... не изволил... изъявить монаршего соизволения на испрашиваемую награду». (Щеголев, вып. II, с. 125—126; ЛН, т. 58, 1948, с. 413).

6 марта. Лермонтов выдал А. Д. Кирееву расписку в получении 1500 руб. ассигнациями за продажу права на второе издание «Героя нашего времени» в числе 1200 экз.

9 марта. На этот день был назначен отъезд Лермонтова на Кавказ.

Но 9 марта Лермонтов не уехал.

Е. П. Ростопчина вспоминала впоследствии: «Отпуск его приходил к концу, а бабушка не ехала. Стали просить об отсрочках, в которых сначала было отказано, а потом они были взяты штурмом, благодаря высокой протекции. Лермонтову очень не хотелось ехать, у него были всякого рода дурные предчувствия».

10 марта. Дата на стихотворении Лермонтова «Любовь мертвеца».

11 марта. А. А. Краевский сообщает M. H. Каткову за границу: «Здесь <т. е. в Петербурге> теперь Лермонтов в отпуску и через две недели опять едет на Кавказ. Я заказал списать с него портрет Горбунову: вышел похож. Он поздоровел, целый год провел в драках и потому писал мало, но замыслил очень много». Далее Краевский пишет, что доктор Р. Липперт, известный переводчик произведений Пушкина, перевел на немецкий язык стихотворение «Дары Терека», и «перевел славно»; затем сообщает о том, что печатается второе издание «Героя нашего времени».

13 марта. В. Г. Белинский пишет В. П. Боткину: «Лермонтов еще в Питере. Если будет напечатана его „Родина“, то, аллах-керим, что за вещь: пушкинская, т. е. одна из лучших пушкинских».

Февраль — март. Стихотворение, посвященное А. А. Углицкой: «Ma ch?re Alexandrine».

27 марта. Стихотворение Е. П. Ростопчиной «На дорогу Михаилу Юрьевичу Лермонтову».

Есть длинный, скучный, трудный путь...
К горам ведет он, в край далекий,
Там сердцу к скорби одинокой
Нет где пристать, где отдохнуть!

Там к жизни дикой, к жизни страшной
Поэт наш должен привыкать,
И песнь, и думу забывать
Под шум войны, в тревоге бранной!

Там блеск штыков и звук мечей
Ему заменят вдохновенье,
Любви и света обольщенья,
И мирный круг его друзей.

Ему, поклоннику живому
И богомольцу красоты, —
Там нет кумира для мечты,
В отраду сердцу молодому!..

Ни женский взор, ни женский ум
Его лелеять там не станут:
Без счастья дни его увянут,
Он будет мрачен и угрюм!

Но есть заступница родная
С заслугою преклонных лет, —
Она ему конец всех бед
У неба вымолит рыдая!

Но заняты радушно им
Сердец приязненных желанья,
И минет срок его изгнанья,
И он вернется невредим!..

Конец марта — начало апреля. А. П. Шан-Гирей в своих воспоминаниях пишет: «На святой неделе Лермонтов написал пьесу „Последнее новоселье“. В то самое время, как он писал ее, мне удалось набросать карандашом его профиль».

Начало апреля. Вышли «Отечественные записки» (т. XV, № 4), где в отд. III на с. 283 напечатано стихотворение «Родина», подписанное «М. Лермонтов».

В этом же номере «Отечественных записок» сообщается: «„Герой нашего времени“ соч. М. Ю. Лермонтова, принятый с таким энтузиазмом публикою, теперь уже не существует в книжных лавках: первое издание его всё раскуплено; приготовляется второе издание, которое скоро должно показаться в свет; первая часть уже отпечатана. Кстати о самом Лермонтове: он теперь в Петербурге и привез с Кавказа несколько новых прелестных стихотворений, которые будут напечатаны в „Отечественных записках“. Тревоги военной жизни не позволили ему спокойно и вполне предаваться искусству, которое назвало его одним из главнейших жрецов своих; но замышлено им много, и все замышленное превосходно. Русской литературе готовятся от него драгоценные подарки» (ОЗ, 1841, т. XV, отд. VI, с. 68).

Февраль, март, первая половина апреля. «Три месяца, проведенные... Лермонтовым в столице, были... самые счастливые и самые блестящие в его жизни. Отлично принятый в свете, любимый и балованный в кругу близких, он утром сочинял какие-нибудь прелестные стихи и приходил к нам читать их вечером. Веселое расположение духа проснулось в нем опять, в этой дружественной обстановке, он придумывал какую-нибудь шутку или шалость, и мы проводили целые часы в веселом смехе благодаря его неисчерпаемой веселости. Однажды он объявил, что прочитает нам новый роман год заглавием „Штосс“, причем он рассчитал, что ему понадобится по крайней мере четыре часа для его прочтения. Он потребовал, чтобы собрались вечером рано и чтобы двери были заперты для посторонних. Все его желания были исполнены, и избранники сошлись числом около тридцати; наконец, Лермонтов входит с огромной тетрадью под мышкой, принесли лампу, двери заперли, и затем начинается чтение; спустя четверть часа оно было окончено. Неисправимый шутник заманил нас первой главой какой-то ужасной истории, начатой им только накануне; написано было около двадцати страниц, а остальное в тетради — белая бумага. Роман на этом остановился и никогда не был окончен».

Март — первая половина апреля. Стихотворение в альбом С. Н. Карамзиной «Любил и я в былые годы».

Март — первая половина апреля. Попытки Лермонтова выйти в отставку и посвятить себя литературной деятельности.

«Он мечтал об основании журнала и часто говорил о нем с Краевским, не одобряя направления „Отечественных записок“. — „Мы должны жить своею самостоятельною жизнью и внести свое самобытное в общечеловеческое. Зачем нам всё тянуться за Европою и за французским. Я многому научился у азиатов, и мне бы хотелось проникнуть в таинства азиатского миросозерцания, зачатки которого и для самих азиатов и для нас еще мало понятны. Но, поверь мне, — обращался он к Краевскому, — там на Востоке тайник богатых откровений“. Хотя Лермонтов в это время часто видался с Жуковским, но литературное направление и идеалы его не удовлетворяли юного поэта. „Мы в своем журнале, — говорил он, — не будем предлагать обществу ничего переводного, а свое собственное. Я берусь к каждой книжке доставлять что-либо оригинальное, не так, как Жуковский, который всё кормит переводами, да еще не говорит, откуда берет их“».

Около 11 апреля. Дежурный генерал Главного штаба граф П.А.Клейнмихель вызвал Лермонтова и сообщил ему предписание в 48 часов покинуть Петербург и отправиться на Кавказ в Тенгинский пехотный полк. Прямо от Клейнмихеля в сильном возбуждении Лермонтов приехал к Краевскому.

12 апреля. Вечером у Карамзиных проводы Лермонтова. Запись в журнале П. А. Плетнева: «После чаю Жуковский отправился к Карамзиным на проводы Лермонтова, который снова едет на Кавказ по миновании срока отпуска своего».

Накануне отъезда на Кавказ у Карамзиных встреча Лермонтова с Натальей Николаевной Пушкиной и сердечный разговор с ней. Об этой встрече рассказала дочь Наталии Николаевны Александра Петровна Арапова, урожденная Ланская:

«Нигде она <Наталья Николаевна Пушкина> так не отдыхала душою, как на карамзинских вечерах, где всегда являлась желанной гостьей. Но в этой пропитанной симпатией атмосфере один только частый посетитель чуждался ее, и за изысканной вежливостью обращения она угадывала предвзятую враждебность.

Это был Лермонтов.

Слишком хорошо воспитанный, чтобы чем-нибудь выдать чувства, оскорбительные для женщины, он всегда избегал всякую беседу с ней, ограничиваясь обменом пустых, условных фраз.

Матери это было тем более чувствительно, что многое в его поэзии меланхолической струей подходило к настроению ее души, будило в ней сочувственное эхо. Находили минуты, когда она стремилась высказаться, когда дань поклонения его таланту так и рвалась ему навстречу, но врожденная застенчивость, смутный страх сковывали уста. Постоянно вращаясь в том же маленьком кругу, они чувствовали незримую, но непреодолимую преграду, выросшую между ними. Наступил канун отъезда Лермонтова на Кавказ. Верный дорогой привычке, он приехал провести последний вечер к Карамзиным, сказать грустное прости собравшимся друзьям. Общество оказалось многолюднее обыкновенного, но, уступая какому-то необъяснимому побуждению, поэт, к великому удивлению матери, завладев освободившимся около нее местом, с первых слов завел разговор, поразивший ее своей необычайностью.

Он точно стремился заглянуть в тайник ее души, чтобы вызвать ее доверие, сам начал посвящать ее в мысли и чувства, так мучительно отравлявшие его жизнь, каялся в резкости мнений, в беспощадности суждений, так часто отталкивавших от него ни в чем перед ним неповинных людей.

Мать поняла, что эта исповедь должна была служить в некотором роде объяснением; она почуяла, что упоение юной, но уже признанной славой не заглушило в нем неудовлетворенность жизнью. Может быть, в эту минуту она уловила братский отзвук другого, мощного, отлетевшего духа, но живое участие пробудилось мгновенно, и, дав ему волю, простыми, прочувствованными словами она пыталась ободрить, утешить его, подбирая подходящие примеры из собственной тяжелой доли. И по мере того, как слова непривычным потоком текли с ее уст, она могла следить, как они достигали цели, как ледяной покров, сковывавший доселе их отношения, таял с быстротой вешнего снега, как некрасивое, но выразительное лицо Лермонтова точно преображалось под влиянием внутреннего просветления. В заключение этой беседы, удивившей Карамзиных своей продолжительностью, Лермонтов сказал:

„Когда я только подумаю, как мы часто с вами здесь встречались! .. Сколько вечеров, проведенных здесь, в гостиной, но в разных углах! Я чуждался вас, малодушно поддаваясь враждебным влияниям. Я видел в вас только холодную, неприступную красавицу, готов был гордиться, что не подчиняюсь общему здешнему культу, и только накануне отъезда надо было мне разглядеть под этой оболочкой женщину, постигнуть ее обаяние искренности, которое не разбираешь, а признаешь, чтобы унести с собой вечный упрек в близорукости, бесплодное сожаление о даром утраченных часах! Но когда я вернусь, я сумею заслужить прощение и, если не самонадеянна мечта, стать когда-нибудь вам другом. Никто не может помешать посвятить вам ту беззаветную преданность, на которую я чувствую себя способным“.

„Прощать мне вам нечего, — ответила Наталья Николаевна, — но если вам жаль уехать с изменившимся мнением обо мне, то поверьте, что мне отраднее оставаться при этом убеждении“. Прощание их было самое задушевное, и много толков было потом у Карамзиных о непонятной перемене, происшедшей с Лермонтовым перед самым отъездом. Ему не суждено было вернуться в Петербург, и когда весть о его трагической смерти дошла до матери, сердце ее болезненно сжалось. Прощальный вечер так наглядно воскрес в ее памяти, что ей показалось, что она потеряла кого-то близкого.

Мне было шестнадцать лет, я с восторгом юности зачитывалась „Героем нашего времени“ и всё расспрашивала о Лермонтове, о подробностях его жизни и дуэли. Мать тогда мне передала их последнюю встречу и прибавила:

„Случалось в жизни, что люди поддавались мне, но я знала, что это было из-за красоты. Этот раз была победа сердца, и вот чем была она мне дорога. Даже и теперь мне радостно подумать, что он не дурное мнение унес с собой в могилу“». (А. А. Арапова. Н. Н. Пушкина-Ланская. «Новое время», Иллюстрированное приложение. 9 января 1908, № 11432.)

«Наконец, около конца апреля или начала мая мы собрались на прощальный ужин, чтобы пожелать ему доброго пути. Я одна из последних пожала ему руку. — Мы ужинали втроем, за маленьким столом, он и еще другой друг, который тоже погиб насильственной смертью в последнюю войну. <Вероятно, Андрей Николаевич Карамзин.> Во время всего ужина и на прощанье Лермонтов только и говорил об ожидавшей его скорой смерти. Я заставляла его молчать и стала смеяться над его, казавшимися пустыми, предчувствиями». (М. Ю. Лермонтов в рассказе графини Е. П. Ростопчиной. PC, 1882, № 9, с. 620.)

12 или 13 апреля. Написано стихотворение «На севере диком».

«Накануне отъезда своего на Кавказ Лермонтов по моей просьбе мне перевел шесть стихов Гейне „Сосна и пальма“. Немецкого Гейне нам принесла С. Н. Карамзина. Он наскоро, в недоделанных стихах, набросал на клочке бумаги свой перевод. Я подарил его тогда же княгине Юсуповой. Вероятно, это первый набросок, который сделал Лермонтов, уезжая на Кавказ в 1841 году, и который хранится ныне в императорской Публичной библиотеке».

13 апреля. Надпись В. Ф. Одоевского на записной книжке, подаренной Лермонтову при отъезде его на Кавказ: «Поэту Лермонтову дается сия моя старая и любимая книга с тем, чтобы он возвратил мне ее сам, и всю исписанную. К<нязь> В. Одоевский, 1841. Апреля 13-е. СПБург».

13 или 14 апреля. Прощальная записка Лермонтова к А. А. Краевскому. «Очень жалею, что не застал уже тебя у Одоевского и не мог таким образом о тобою проститься; сделай одолжение, отдай подателю сего письма для меня два билета на „О<течественные> записки“. Это для бабушки моей».

14 апреля. 8 час. утра. Отъезд Лермонтова из Петербурга в Москву.

Весна, до 15 апреля. Написаны стихотворения «На севере диком стоит одиноко»; «Последнее новоселье».

Около 13—15 апреля. Стихотворение «Графине Растопчиной» («Я верю: под одной звездою»).

В примечании к стихотворению «Пустой альбом» Е. П. Ростопчина писала: «Этот альбом был мне подарен М. Ю. Лермонтовым перед отъездом его на Кавказ..., стало быть, перед его смертью. В нем написал он свое стихотворение ко мне: „Я знаю, под одной звездою мы были с вами рождены“».

Вторая половина апреля. Предположительно датируется стихотворение «Прощай, немытая Россия».

После 13 апреля, весна и начало лета. В записной книжке, подаренной В. Ф. Одоевским, Лермонтов написал стихотворения: «Утес», «Спор», «Сон», «L’Attente», «Лилейной рукой поправляя», «На бурке под тенью чинары», «Они любили друг друга так долго и нежно», «Тамара», «Свиданье», «Листок», «Выхожу один я на дорогу», «Морская царевна», «Пророк», «Нет, не тебя так пылко я люблю».

17 апреля. В «Ведомости о прибывших в Москву и выбывших из оной разных особ» в разделе «Прибыли в Москву» значится: «Пополудни в 7 часов из С.-Петербурга надз<иратель> при почт<овой> кар<ете> Путилов, в оной от<ставной> полк<овник> Мосолов, от<ставной> пор<учик> Паньшин, Тенгинского пех<отного> п<олка> пор<учик> Лермонтов».

В Москве Лермонтов остановился у Дмитрия Григорьевича Розена в Петровском дворце.

18 апреля. Письмо Е. А. Арсеньевой к С. H. Карамзиной.

«Опасаясь обеспокоить вас моим приездом, решилась просить вас через писмо; вы так милостивы к Мишиньке, что я смело прибегаю к вам с моею прозбою, попросите Василия Андреевича <Жуковского> напомнить государыне <Александре Федоровне>, вчерашний день прощены <в связи с празднованием бракосочетания наследника Александра Николаевича с принцессой Марией Гессен-Дармштадтской>: Исаков, Лихарев, граф Апраксин и Челищев; уверена что и Василий Андреевич извинит меня, что я его беспокою, но сердце мое растерзано».

18 или 19 апреля. Лермонтов был у Николая Николаевича Анненкова.

19 или 20 апреля. Письмо Лермонтова из Москвы к Е. А. Арсеньевой в Петербург.

«...я в Москве пробуду несколько дней, остановился у <Дмитрия Григорьевича> Розена; Алексей Аркадич здесь еще; и едет послезавтра. Я здесь принят был обществом по обыкновению очень хорошо — и мне довольно весело; был вчера у Николая Николаевича Анненкова и завтра у него обедаю; он был со мною очень любезен».

20 апреля. Надпись гр. Е. П. Ростопчиной на обложке сборника «Стихотворения графини Е. Ростопчиной. Изд. типографии Фишера, СПб., 1841»: «Михаилу Юрьевичу Лермонтову, в знак удивления к его таланту и дружбы искренней к нему самому. Петербург, 20 апреля 1841 г.».

20 апреля. Лермонтов был уже в Москве, и Ростопчина знала об этом. Следовательно, книга была вручена кому-то из близких поэту лиц для передачи. На кожаном корешке этого экземпляра обозначены тиснением инициалы «В. Ж.». Не была ли эта книга в библиотеке В. А. Жуковского до поступления ее в Лермонтовский музей Николаевского кавалерийского училища (в 1911 г.)?

Около 20 апреля. Встреча Лермонтова с Ю. Ф. Самариным.

Запись в дневнике Ю. Ф. Самарина: «Лермонтов снова приехал в Москву. Я нашел его у Розена. Мы долго разговаривали, он показывал мне свои рисунки. Воспоминания Кавказа его оживили. Помню его поэтический рассказ о деле с горцами, где ранен Трубецкой... Его голос дрожал, он был готов прослезиться. Потом ему стало стыдно, и он, думая уничтожить первое впечатление, пустился толковать, почему он был растроган, сваливая все на нервы, расстроенные летним жаром. В этом разговоре он был виден весь. Его мнение о современном состоянии России (дальше перевод с французского: „Хуже всего не то, что известное количество людей терпеливо страдает, а то, что огромное количество страдает, не сознавая этого“ <затем снова по-русски>. Вечером он был у нас. На другой день мы были вместе под Новинским».

20 или 21 апреля. Лермонтов и Ю. Ф. Самарин ездили под Новинское на народные гулянья, устроенные в связи с ожидавшимся приездом в Москву Николая I и всей царской семьи.

Между 17 в 23 апреля. Встреча Лермонтова в Москве с немецким поэтом и переводчиком Ф. Боденштедтом.

«В один пасмурный воскресный или праздничный день мне случилось обедать с Павлом Олсуфьевым во французском ресторане... „А, Михаил Юрьевич!“ — вдруг вскричали двое-трое из моих собеседников при виде только что вошедшего молодого офицера, который слегка потрепал по плечу Олсуфьева, приветствовал молодого князя словами: „Ну, как поживаешь, умник!“, а остальное общество коротким: „Здравствуйте“. У вошедшего была гордая, непринужденная осанка, средний рост и необычайная гибкость движений. Вынимая при входе носовой платок, чтобы обтереть усы, он выронил на паркет бумажник или сигарочницу и при этом нагнулся с такой ловкостью, как будто бы он был вовсе без костей, хотя судя по плечам и груди у него должны были быть довольно широкие кости.

Гладкие, белокурые, слегка вьющиеся по обеим сторонам волосы оставляли совершенно открытым необыкновенно высокий лоб. Большие, полные мысли глаза, казалось, вовсе не участвовали в насмешливой улыбке, игравшей на красиво очерченных губах молодого офицера.

Очевидно, он был одет в парадную форму. У него на шее был небрежно повязан черный платок; военный сюртук без эполет был не нов и не до верху застегнут, и из-под него виднелось ослепительной свежести белье.

Мы говорили до тех пор по-французски, и Олсуфьев, говоря по-французски, представил меня вошедшему. Обменявшись со мною несколькими беглыми фразами, он сел с нами обедать... После того как Лермонтов быстро отведал несколько кушаньев и выпил два стакана вина (при этом он не прятал под стол свои красивые, выхоленные руки), он сделался очень разговорчив, и, надо полагать, то, что он говорил, было остроумным и смешным, т. к. слова его несколько раз прерывались громким смехом... Я заметил только, что остроты его часто переходили в личности; но, получив несколько раз меткий отпор от Олсуфьева, он счел за лучшее избирать мишенью своих шуток только молодого князя <А. И. Васильчикова>.

Некоторое время тот добродушно переносил остроты Лермонтова; но, наконец, и ему уже стало невмочь, и он с достоинством умерил его пыл, заметив, что, при всей ограниченности ума, он человек с добрым сердцем.

Казалось, Лермонтова искренно огорчило, что он обидел князя..., и он всеми силами старался помириться с ним, в чем скоро и успел».

22 апреля. «В 7 часов пополудни» выбыл из Москвы «в Тифлис Нижегородского драгунского полка капитан <Алексей Аркадьевич> Столыпин <Монго>».

Около 23 апреля. За полчаса до отъезда из Москвы на Кавказ Лермонтов пришел проститься к Ю. Ф. Самарину и принес ему для «Москвитянина» стихотворение «Спор». «Он говорил мне о своей будущности, о своих литературных проектах», — вспоминал впоследствии об этой встрече Самарин в письме к Гагарину от 3 августа 1841 г.

Около 23 апреля. Лермонтов выехал из Москвы в Ставрополь.

В комендантских донесениях выезд Лермонтова из Москвы в апреле 1841 г. не отмечен и в записи о выезде А. А. Столыпина 22 апреля имя Лермонтова не упомянуто. Но 10 мая Е. А. Свербеева писала из Москвы А. И. Тургеневу: «Лермонтов провел пять дней в Москве, он поспешно уехал на Кавказ» (ЛН, т. 45—46, 1948, с. 700). Следовательно, отъезд поэта в последний раз из Москвы на Кавказ следует датировать примерно 23 апреля, поскольку точно зафиксировано комендантским донесением прибытие его из Петербурга в Москву 17 апреля 1841 г. Лермонтов нагнал Столыпина в Туле (см. дату между 25 и 30 апреля 1841 г.). Прибыв в Ставрополь только 9 мая, Лермонтов писал Е. А. Арсеньевой: «...ехал я с Алексеем Аркадьевичем и ужасно долго ехал, дорога была прескверная». (Лермонтов, АН СССР, т. VI, письмо № 49, с. 459).

Между 25 и 30 апреля. По пути на Кавказ Лермонтов встретился в Туле с товарищем по Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров А. М. Меринским. В это время в Туле уже находился Алексей Аркадьевич Столыпин-Монго, выехавший из Москвы в Тифлис 22 апреля. Затем Лермонтов отправился в путь вместе со Столыпиным и заезжал с ним к М. П. Глебову в его имение Мишково Мценского уезда Орловской губернии.

«„Никогда я так не проводил приятно время, как этот раз в Москве“, — сказал <Лермонтов> мне, встретясь со мной при проезде своем через Тулу. Это встреча моя с ним была последняя. В Туле он пробыл один день, для свидания с своей родною теткой, жившей в этом городе. Вместе с ним на Кавказ ехал его приятель и общий наш товарищ А. А. С<толыпи>н. Они оба у меня обедали и провели несколько часов. Лермонтов был весел и говорлив; перед вечером он уехал».

1 мая. Сообщение о выходе майской книжки «Отечественных записок», в которой напечатано стихотворение Лермонтова «Последнее новоселье», — в «Литературной газете» 1 мая 1841 г., с. 188.

3 мая. Цензор П. Корсаков разрешил второе издание: Герой нашего времени. Сочинение М. Лермонтова, ч. II. СПб., в типографии Ильи Глазунова и Ко. 1841. VI, 250 с.

Содержание: Предисловие ко 2-му изданию. Окончание журнала Печорина: II. Княжна Мери; III. Фаталист.

9 мая. «Поручик Лермонтов прибыл в Ставрополь... и по воле командующего войсками был прикомандирован к отряду, действующему на левом фланге Кавказа для участвования в экспедиции».

9 или 10 мая. Письмо Лермонтова к Е. А. Арсеньевой:

«...я сейчас приехал только в Ставрополь и пишу к вам; ехал я с Алексеем Аркадьевичем и ужасно долго ехал, дорога была прескверная, теперь не знаю сам еще, куда поеду; кажется, прежде отправлюсь в крепость Шуру, где полк, а оттуда постараюсь на воды...; пожалуйста, оставайтесь в Петербурге: и для вас и для меня будет лучше во всех отношениях. Скажите Екиму Шангирею, что я ему не советую ехать в Америку, как он располагал, а уж лучше сюда на Кавказ. Оно и ближе и гораздо веселее.

Я все надеюсь, милая бабушка, что мне все-таки выйдет прощенье, и я могу выйти в отставку».

10 мая. Выдана подорожная за № 709 «от города Ставрополя до крепости Темир-Хан-Шуры Тенгинского пехотного полка господину поручику Лермантову..., давать по две лошади с проводником, за указные прогоны, без задержания». Подписал «начальник Кавказской области генерал-адъютант Граббе». На обороте отметка: «В ставропольском Ордонанс-гаузе явлена и в книгу под № 1027 записана майя 10 дня 1841 года. Плац-адъютант, штабс-капитан Перминов».

10 мая. Письмо Лермонтова к С. Н. Карамзиной. К письму приложено стихотворение: «L’Attente».

10 мая. E. А. Свербеева пишет из Москвы А. И. Тургеневу:

«Лермонтов провел пять дней в Москве, он поспешно уехал на Кавказ, торопясь принять участие в штурме, который ему обещан. Он продолжает писать стихи со свойственным ему бурным вдохновением».

12 мая. Отношение начальника Штаба войск Кавказской линии и Черномории за № 10008 с запросом о местопребывании Лермонтова.

12 мая. Лермонтов встречает в Георгиевске ремонтера Борисоглебского уланского полка П. Магденко и решает с ним и А. А. Столыпиным отправиться в Пятигорск.

13 мая. Приезд Лермонтова с А. А. Столыпиным и П. Магденко в Пятигорск.

12 или 19 мая, в понедельник. Ю. Ф. Самарин посылает М. П. Погодину стихотворение Лермонтова «Спор» и просит напечатать его «просто, без всяких примечаний от издателя, с подписью его имени».

Н. Барсуков не обратил внимания на дату «Понедельник» и ошибочно отнес это письмо Самарина к 15 июня. Ровно за месяц до кончины Лермонтова Ю. Ф. Самарин писал Погодину: «Посылаю вам приношение Лермонтова в ваш журнал» и т. д. Самарин мог прислать Погодину «Спор» только в конце апреля или в мае 1841 г., так как шестая книжка «Москвитянина», в которой напечатан «Спор», была разрешена цензурой 31 мая. Понедельники в 1841 г. приходилось в апреле на 7, 14, 21 и 28 числа, а в мае — на 5, 12, 19, 26. Наиболее вероятно отнесение письма Самарина к Погодину на понедельник 12 или 19 мая.

24 мая. Рапорт пятигорского коменданта полковника В. И. Ильяшенкова о болезни Лермонтова и ходатайство о разрешении ему задержаться в Пятигорске для лечения минеральными водами.

В «Книге дирекции кавказских минеральных вод на записку прихода и расхода купленных билетов и вырученных с гг. посетителей денег за ванны на горяче-серных водах в Пятигорске на 1841 год» отмечена продажа Лермонтову билетов в Сабанеевские ванны 26 мая (6 билетов); в Варвациевские ванны 9 июня (10 билетов), 14 июня (4 билета), 18 июня (5 билетов); 3 июня в Калмыцкие ванны в Железноводске (4 билета) и 15 июля на ванны № 12 в Железноводске (5 билетов).

«Книга» находилась в Пятигорском государственном архиве и была обнаружена С. И. Недумовым в 1940 г. В период фашистской оккупации эти материалы погибли. Даты выдачи билетов устанавливаются по копии, сделанной в свое время С. И. Недумовым.

Конец мая. Вышли «Отечественные записки» (т. XVI, № 6), где в отд. III на с. 234 напечатано стихотворение «Кинжал», подписанное «М. Лермонтов».

31 мая. Цензор Н. Крылов разрешил журнал «Москвитянин» (ч. III, № 6), где на с. 291—294 напечатано стихотворение «Спор», подписанное «М. Лермонтов».

Стихотворение «Спор» было послано М. П. Погодину Ф. Ю. Самариным 12 или 19 мая 1841 г.

8 июня. Приказ начальника Штаба войск Кавказской линии и Черномории пятигорскому коменданту «отправить Тенгинского пехотного полка поручика Лермонтова по назначению».

13 июня. Рапорт Лермонтова командиру Тенгинского пехотного полка полковнику С. И. Хлюпину о том, что он, отправляясь в отряд командующего войсками на Кавказской линии и в Черномории генерал-адъютанта П. X. Граббе, заболел по дороге лихорадкой и получил от пятигорского коменданта позволение остаться в Пятигорске впредь до излечения.

15 июня. Лермонтов получил медицинское свидетельство, выданное ординатором пятигорского военного госпиталя лекарем Барклаем де Толли в том, что «Тенгинского пехотного полка поручик Михаил Юрьев, сын Лермонтов, одержим золотухою и цынготным худосочием, сопровождаемым припухлостью и болью десен, также с изъязвлением языка и ломотою ног, от каких болезней, г. Лермонтов, приступив к лечению минеральными водами, принял более двадцати горячих серных ванн, но для облегчения страданий необходимо поручику Лермонтову продолжать пользование минеральными водами в течение целого лета 1841 года; остановленное употребление вод и следование в путь может навлечь самые пагубные следствия для его здоровья».

18 июня. Лермонтов подал пятигорскому коменданту рапорт о болезни.

23 июня. Рапорт пятигорского коменданта полковника В. И. Ильяшенкова по поводу ходатайства Лермонтова о разрешении ему вследствие нездоровья остаться для лечения в Пятигорске.

28 июня. Письмо Лермонтова к Е. А. Арсеньевой из Пятигорска: «Пишу к вам из Пятигорска, куды я опять заехал и где пробуду несколько времени для отдыху. Я получил ваших три письма вдруг...

«Напрасно вы мне не послали книгу графини Ростопчиной, пожалуйста, тотчас по получении моего письма пошлите мне ее сюда, в Пятигорск. Прошу вас также, милая бабушка, купите мне полное собрание сочинений Жуковского последнего издания и пришлите также сюда тотчас. Я бы просил также полного Шекспира, по-англински, да не знаю, можно ли найти в Петербурге; препоручите Екиму. Только, пожалуйста, поскорее, если это будет скоро, то здесь еще меня застанет.

То, что вы мне пишете о словах г. Клейнмихеля, я полагаю еще не значит, что мне откажут отставку, если я подам, он только просто не советует, а чего мне здесь еще ждать?

Вы бы хорошенько спросили только, выпустят ли, если я подам».

28 июня. В. Г. Белинский в письме к В. П. Боткину пишет: «Кстати: какую гадость написал Лермонтов о французах и Наполеоне — то ли дело Пушкина „Наполеон“» <речь идет о стихотворении Лермонтова «Последнее новоселье»>. В этот же день в письме П. Н. Кудрявцеву В. Г. Белинский повторяет эту отрицательную оценку: «Какую дрянь написал Лермонтов о Наполеоне и французах — жаль думать, что это Лермонтов, а не Хомяков. Но сколько роскоши в „Споре Казбека с Эльбрусом“, хотя в целом мне и не нравится эта пьеса и хотя в ней есть стиха четыре плохих».

Лето 1841. А. С. Хомяков в письме к Н. М. Языкову пишет:

«Между нами будь сказано, Лермонтов сделал неловкость: он написал на смерть Наполеона стихи, и стихи слабые; а еще хуже то, что он в них слабее моего сказал то, что было сказано мною. Эта неловкость, за которую сердятся на него лермонтисты».

Лето 1841 года. А. С. Хомяков в письме к Н. М. Языкову пишет: «В „Москвитянине“ был разбор Лермонтова Шевыревым, и разбор не совсем приятный, по-моему несколько несправедливый. Лермонтов ответил очень благоразумно: дал в „Москвитянин“ славную пьесу, Спор Шата с Казбеком, стихи прекрасные».

30 июня. Дежурный генерал Главного штаба гр. П. А. Клейнмихель сообщил командиру Отдельного кавказского корпуса генералу Головину о том, что Николай I, «заметив, что поручик Лермантов при своем полку не находился, но был употреблен в экспедиции с особо порученною ему казачьею командою, повелеть соизволил..., дабы поручик Лермантов непременно состоял налицо во фронте и чтобы начальство отнюдь не осмеливалось ни под каким предлогом удалять его от фронтовой службы в своем полку».

7 июля. Отношение Штаба войск на Кавказской линии и Черномории командиру Тенгинского полка о том, что начальник штаба разрешил поручику Лермонтову «остаться в Пятигорске впредь до получения облегчения». К отношению приложено медицинское свидетельство, выданное Лермонтову 15 июня 1841 г.

8 июля. Лермонтов начал лечение Калмыцкими ваннами в Железноводске.

8 июля. Вечером Лермонтов и его друзья дали пятигорской публике бал в гроте Дианы возле Николаевских ванн.

«Гвардейская молодежь жила разгульно в Пятигорске, а Лермонтов был душою общества...

В июле месяце молодежь задумала дать бал пятигорской публике... Составилась подписка, и затея приняла громадные размеры. Вся молодежь дружно помогала в устройстве праздника, который 8 июля и был дан на одной из площадок аллеи у огромного грота, великолепного украшенного природой и искусством... Лермонтов необыкновенно много танцевал, да и все общество было как-то особенно настроено к веселью». (Н. И. Лорер. Записки декабриста. Соцэкгиз, М., 1931, с. 258).

«Мы сговорились, по мысли Лермонтова, устроить пикник в нашем обычном гроте у Сабанееевских ванн... На это князь <Владимир Сергеевич Голицын> предложил устроить настоящий бал в казенном Ботаническом саду. Лермонтов заметил, что не всем это удобно, что казенный сад далеко за городом и что затруднительно будет препроводить наших дам, усталых после танцев, позднею ночью обратно в город. Ведь биржевых-то дрожек в городе было 3—4, а свои экипажи у кого были? Так на повозках же тащить? „Так здешних дикарей учить надо!“ — сказал князь. Лермонтов ничего ему не возразил, но этот отзыв князя Голицына о людях, которых он уважал и в среде которых жил, засел у него в памяти, и, возвратившись домой, он сказал нам: „Господа! На что нам непременно главенство князя на наших пикниках? Не хочет он быть у нас, — и не надо. Мы и без него сумеем справиться“. Не скажи Михаил Юрьевич этих слов, никому бы из нас и в голову не пришло перечить Голицыну; а тут словно нас бес дернул. Мы принялись за дело с таким рвением, что праздник вышел — прелесть». (Н. П. Раевский. Рассказ о дуэли Лермонтова. Запись В. Желиховской. «Нива», 1885, № 7, с. 167—168).

9 июля. Чешский писатель В. Ганка на титульном листе сборника своих песен сделал дарственную надпись: «Г-у Лермонтову по перечитанию его стихотворений. Прага ческа, 9 юлия 1841. Вацлав Ганка». Этот подарок чешского поэта до Лермонтова дойти не успел.

12 июля. Подорожная, выданная Лермонтову 10 мая 1841 г. в Ставрополе, явлена к выезду в Пятигорском комендантском управлении и в книгу под № 40 записана плац-адъютантом Сидери.

13 июля. Столкновение между Лермонтовым и Мартыновым на вечере в доме Верзилиных.

«13 июля собралось к нам несколько девиц и мужчин, и порешили не ехать на собрание, а провести вечер дома... М<ихаил> Ю<рьевич> дал слово не сердить меня больше, и мы, провальсировав, уселись мирно разговаривать. К нам присоединился Л. С. Пушкин..., и принялись они вдвоем острить свой язык ? qui mieux <наперебой>... Ничего злого особенно не говорили, но смешного много; но вот увидели Мартынова, разговаривающего очень любезно с младшей сестрой моей Надеждой, стоя у рояля, на котором играл князь Трубецкой. Не выдержал Лермонтов и начал острить на его счет, называя его „montagnard au grand poignard“1 (Мартынов носил черкеску и замечательной величины кинжал). Надо же было так случиться, что, когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово „poignard“ разнеслось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом; он подошел к нам и голосом весьма сдержанным сказал Лермонтову: „Сколько раз просил я вас оставить свои шутки при дамах“, и так быстро отвернулся и отошел прочь, что не дал и опомниться Лермонтову, а на мое замечание „язык мой — враг мой“, М<ихаил> Ю<рьевич> отвечал спокойно: „Ce n’est rien; demain nous serons bons amis“.2 Танцы продолжались, и я думала, что тем кончилась вся ссора. На другой день Лермонтов и Столыпин должны были ехать в Железноводск. После уж рассказывали мне, что, когда выходили от нас, то в передней же Мартынов повторил свою фразу, на что Лермонтов спросил: „Что ж, на дуэль что ли вызовешь меня за это?“ Мартынов ответил решительно: „Да“, и тут же назначили день». (Э. А. Шан-Гирей. Воспоминания о Лермонтове. РА, 1889, т. 2, с. 315—316).

14 июля. Поездка Лермонтова в Железноводск.

15 июля. Лермонтов купил пять билетов по 50 копеек на ванны № 12 в Железноводске.

15 июля. Утром к Лермонтову в Железноводск из Пятигорска приехали в коляске Обыденная и Екатерина Быховец, которых сопровождали верхами юнкер Бенкендорф, И. Д. Дмитревский и Л. С. Пушкин. Пикник в шотландской колонии Каррас.

15 июля. От 4 до 6 час. пополудни. «Всю дорогу из Шотландки до места дуэли Лермонтов был в хорошем расположении духа. Никаких предсмертных разговоров, никаких посмертных распоряжении от него Глебов не слыхал. Он ехал как будто на званый пир какой-нибудь. Все, что он высказал за время переезда, это сожаление, что он не мог получить увольнения от службы в Петербурге и что ему в военной службе едва ли удастся осуществить задуманный труд. «Я выработал уже план, — говорил он Глебову, — двух романов: одного — из времен смертельного боя двух великих наций, с завязкою в Петербурге, действиями в сердце России и под Парижем и развязкой в Вене, и другого — из Кавказской жизни, с Тифлисом при Ермолове, его диктатурой и кровавым усмирением Кавказа, Персидской войной и катастрофой, среди которой погиб Грибоедов в Тегеране, и вот придется сидеть у моря и ждать погоды, когда можно будет приняться за кладку их фундамента. Недели через две уже нужно будет отправиться в отряд, к осени пойдем в экспедицию, а из экспедиции когда вернемся!..».

В рецензии на второе издание «Героя нашего времени» в конце лета — начале осени 1841 г. В. Г. Белинский писал: «Беспечный характер, пылкая молодость, жадная впечатлений бытия, самый род жизни — отвлекали его <Лермонтова> от мирных кабинетных занятий, от уединенной думы, столь любезной музам; но уже кипучая натура его начала устаиваться, в душе пробуждалась жажда труда и деятельности, а орлиный взор спокойнее стал вглядываться в глубь жизни. Уже затевал он в уме, утомленном суетою жизни, создания зрелые; он сам говорил нам, что замыслил написать романическую трилогию, три романа из трех эпох жизни русского общества (века Екатерины II, Александра I и настоящего времени), имеющие между собою связь и некоторое единство, по примеру куперовской тетралогии, начинающейся „Последним из могикан“, продолжающейся “Путеводителем в пустыне“ и „Пионерами“ и оканчивающейся „Степями“» (Белинский, АН СССР, т. V, с. 455).

15 июля. Между 6 и 7 час. вечера. Дуэль Лермонтова с Мартыновым у подножия Машука при секундантах М. П. Глебове и А. И. Васильчикове и в присутствии А. А. Столыпина (Монго) и С. В. Трубецкого. Гроза. Лермонтов убит Мартыновым. Поздно вечером тело Лермонтова перевезено в Пятигорск в дом Чиляева, где Лермонтов жил вместе с А. А. Столыпиным.

«15 июля часов в 6—7 вечера мы поехали на роковую встречу; но и тут, в последнюю минуту, мы, и я думаю сам Лермонтов, были убеждены, что дуэль кончится пустыми выстрелами и что, обменявшись для соблюдения чести двумя пулями, противники подадут себе руки и поедут... ужинать.

Когда мы выехали на гору Машук и выбрали место по тропинке, ведущей в колонию (имени не помню), темная, громовая туча поднималась из-за соседней горы Бештау.

Мы отмерили с Глебовым 30 шагов; последний барьер поставили на 10-ти и, разведя противников на крайние дистанции, положили им сходиться каждому на 10 шагов по команде: „марш“. Зарядили пистолеты. Глебов подал один Мартынову, я другой Лермонтову, и скомандовали: „сходись!“. Лермонтов остался неподвижен и, взведя курок, поднял пистолет дулом вверх, заслоняясь рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлиста. В эту минуту, и в последний раз, я взглянул на него и никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом пистолета, уже направленного на него. Мартынов быстрыми шагами подошел к барьеру и выстрелил. Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обыкноведнно делают люди раненные или ушибленные.

Мы подбежали. В правом боку дымилась рана, в левом — сочилась кровь, пуля пробила сердце и легкие.

Хотя признаки жизни уже видимо исчезли, но мы решили позвать доктора. По предварительному нашему приглашению присутствовать при дуэли доктора, к которым мы обращались, все наотрез отказались. Я поскакал верхом в Пятигорск, заезжал к двум господам медикам, но получил такой же ответ, что на место поединка, по случаю дурной погоды (шел проливной дождь), они ехать не могут, а приедут на квартиру, когда привезут раненого.

Когда я возвратился, Лермонтов уже мертвый лежал на том же месте, где упал; около него Столыпин, Глебов и Трубецкой. Мартынов уехал прямо к коменданту объявить о дуэли».

16 июля. Осмотр места поединка комиссией.

«1841 года июля 16 дня следователь плац-майор подполковник Унтилов, пятигорского земского суда заседатель Черепанов, квартальный надзиратель Марушевский и исправляющий должность стряпчего Ольшанский 2-й, пригласив с собою бывших секундантами: корнета Глебова и титулярного советника князя Васильчикова, ездили осматривать место, на котором происходил 15 числа, в 7 часу по полудни, поединок. Это место отстоит на расстоянии от города Пятигорска верстах в четырех, на левой стороне горы Машука, при ее подошве. Здесь пролегает дорога, ведущая в немецкую николаевскую колонию. По правую сторону дороги образуется впадина, простирающаяся с вершины Машука до самой ее подошвы, а по левую сторону дороги впереди стоит небольшая гора, отделившаяся от Машука. Между ними проходит в колонию означенная дорога. От этой дороги начинаются первые кустарники, кои, изгибаясь к горе Машухе, округляют небольшую поляну. — Тут-то поединщики избрали место для стреляния. Привязав своих лошадей к кустарникам, где приметна истоптанная трава и следы от беговых дрожек, они, как указали нам, следователям, гг. Глебов и князь Васильчиков, отмерили вдоль по дороге барьер в 15 шагов и поставили по концам оного по шапке, потом, от этих шапок, еще отмерили по дороге ж в обе стороны по 10-ти шагов и на концах оных также поставили по шапке, что составилось уже четыре шапки. Поединщики сначала стали па крайних точках, т. е. каждый в 10-ти шагах от барьера: Мартынов от севера к югу, а Лермонтов от юга к северу. По данному секундантами знаку, они подошли к барьеру. Майор Мартынов, выстрелив из рокового пистолета, убил поручика Лермонтова, не успевшего выстрелить из своего пистолета. На месте, где Лермонтов упал и лежал мертвый, приметна кровь, из него истекшая. Тело его, по распоряжению секундантов, привезено того ж вечера в 10 часов на квартиру его ж Лермонтова.

Плац-майор подполковник Унтилов.
Заседатель Черепанов.
Квартальный надзиратель Марушевский.
Исполняющий должность окружного стряпчего
Ольшанский 2.
Находящийся при следствии корпуса жандармов
подполковник Кушинников».

16 июля. Художник Р. К. Шведе зарисовал Лермонтова в гробу.

16 июля. Рапорт № 16 корпуса жандармов подполковника Кушинникова шефу жандармов гр. А. X. Бенкендорфу с донесением о дуэли Лермонтова с Мартыновым и о производстве следствия по этому делу. В тот же день рапорт за № 86 начальника Штаба войск Кавказской линии и Черномории флигель-адъютанта полковника А. С. Траскина военному министру А. И. Чернышеву и рапорт за № 1427 пятигорского коменданта В. И. Ильяшенко на высочайшее имя с донесением о дуэли Лермонтова с Мартыновым.

17 июля. Медицинский осмотр тела Лермонтова.

СВИДЕТЕЛЬСТВО

«Вследствие предписания конторы пятигорского военного госпиталя от 16 июля за № 504-м, основанного на отношении пятигорского окружного начальника господина полковника Ильяшенкова от того же числа с № 1352-м, свидетельствовал я в присутствии из следователей: а) пятигорского плац-майора г. подполковника Унтилова, в) пятигорского земского суда заседателя Черепанова, с) исправляющего должность пятигорского стряпчего Ольшанского 2-го и находящегося за депутата корпуса жандармов господина подполковника Кушинникова, тело убитого на дуэли Тенгинского пехотного полка поручика Лермонтова.

При осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастении ребра с хрящом; пробила правое и левое легкое, поднимаясь вверх вышла между пятым и шестым ребром левой стороны и при выходе прорезала мягкие части левого плеча; от которой раны поручик Лермонтов мгновенно на месте поединка помер. В удостоверение чего общим подписом и приложением герба моего печати свидетельствуем. Город Пятигорск июля 17-го дня 1841 года.

Место печати.

Пятигорского военного госпиталя ординатор лекарь титулярный советник Барклай де Толли.

При освидетельствовании тела находились:

Плац-майор подполковник Унтилов.

Заседатель Черепанов.

Исполняющий должность окружного стряпчего Ольшанский 2.

Корпуса жандармов подполковник Кушинников».

Погребение на пятигорском кладбище. Запись в метрической книге Пятигорской Скорбященской церкви за 1841 год, ч. III, № 35: «Тенгинского пехотного полка поручик Михаил Юрьевич Лермонтов 27 лет убит на дуэли 15 июля, а 17 погребен, погребение пето не было».

Выпись из метрической книги, часть третья, об умерших, за 1841 год, выданная причтом Пятигорского Спасского собора, № 1419. ИРЛИ, ф. 254, оп. 3, № 23: Дело по архиву Кавказской духовной консистории. ИРЛИ, ф. 524, оп. 3, № 24. Воспроизведение выписки из метрической книги см.: ЛН, т. 45—46, 1948, с. 717; воспроизведение свидетельства доктора Барклая де Толли об осмотре тела убитого Лермонтова. ЛН, т. 45—46, 1948, с. 713.

«На другой день были похороны при стечении всего Пятигорска. Представители всех полков, в которых Лермонтов волею и неволею служил в продолжение своей короткой жизни, нашлись, чтоб почтить последнего почестью поэта и товарища. Полковник Безобразов был представителем от Нижегородского драгунского полка, я — от Тенгинского пехотного, Тиран — от лейб-гусарского и А. Арнольди — от Гродненского гусарского. На плечах наших вынесли мы гроб из дому и донесли до уединенной могилы кладбища на покатости Машука. По закону священник отказывался было сопровождать останки поэта, но деньги сделали свое, и похороны совершены были со всеми обрядами христианина и воина. Печально опустили мы гроб в могилу, бросили со слезою на глазах горсть земли, и все было кончено». (Н. И. Лорер. Записки декабриста. М., 1931, с. 262).

«На другой день, когда собрались все к панихиде, долго ждали священника, который с большим трудом согласился хоронить Лермонтова, уступив убедительным и неотступным просьбам князя Васильчикова и других, но с условием, чтобы не было музыки и никакого параду. Наконец, приехал отец Павел, но, увидев на дворе оркестр, тотчас по вернул назад; музыку мгновенно отправили, но зато много усилий употреблено было, чтобы вернуть отца Павла. Наконец, все уладилось, отслужили панихиду и проводили на кладбище; гроб несли товарищи; народу было много, много, и все шли за гробом в каком-то благоговейном молчании. Это меня поражало: ведь не все же его знали и не все его любили? Так было тихо, что только слышен был шорох сухой травы под ногами» (Э. А. Шан-Гирей. Воспоминание о Лермонтове. РА, 1889, кн. 6, с, 320).

21 июля. Письмо П. Т. Полеводина из Пятигорска к неизвестному о дуэли и смерти Лермонтова.

31 июля. В Москве получены первые известия из Пятигорска о дуэли Лермонтова с Мартыновым. Письмо А. Я. Булгакова из Москвы к П. А. Вяземскому о смерти Лермонтова.

1 августа. А. Я. Булгаков сообщил из Москвы А. И. Тургеневу первые известия о дуэли и смерти Лермонтова:

«Лермонтов написал стишки на Ник<олая> Мартынова (сына нашего покойного откупщика, не по мудрости, а токмо по имени Соломона Мартынова), с коим служил вместе. Мартынов одевался довольно странно и в этом костюме куры строил даме одной на водах. Лермонтов добавил к стишкам и портрет Мартынова, им написанный и очень похожий. Лермонтов так мало думал обидеть Мартынова, что ему же всё это поднес и посвятил, но Мартынов принял это иначе, начал его поносить и наконец вынудил Лермонтова принять дуэль».

5 августа. Письмо Екатерины Быховец к сестре из Пятигорска.

«Мы с ним <Лермонтовым> так дружны были — он мне правнучатый брат — и всегда называл cousine, a я его cousin и любила как родного брата... 15-го мы отправились в шесть часов утра, я с Обыденной в коляске, Дмитревский и Бенкендорф и Пушкин — брат сочинителя — верхами.

На половине дороги в колонке мы пили кофе и завтракали. Как приехали на Железные, Лермонтов сейчас прибежал; мы пошли в рощу и все там гуляли. Я все с ним ходила под руку. На мне было бандо. Уж не знаю, какими судьбами коса моя распустилась и бандо свалилось, которое он взял и спрятал в карман. Он при всех был весел, шутил, а когда мы были вдвоем, он ужасно грустил, говорил мне так, что сейчас можно догадаться, но мне в голову не приходила дуэль. Я знала причину его грусти и думала, что все та же, уговаривала его, утешала, как могла, и с полными глазами слез <он меня> благодарил, что я приехала, умаливал, чтоб я пошла к нему на квартиру закусить, но я не согласилась, поехали назад, он поехал тоже с нами.

В колонке обедали. Уезжавши он целует несколько раз мою руку и говорит: „Cousine, душенька, счастливее этого часа не будет больше в моей жизни“».

8 августа. Письмо Мартынова к Глебову, в котором он сообщает о своем намерении просить гр. Бенкендорфа, чтобы его судили «военными законами».

12 августа. Высочайший указ: «По пехоте: умерший Тенгинского пехотного полка поручик Лермонтов исключается из списков». Подписал военный министр генерал-адъютант кн. А. И. Чернышев.

16—19 августа. Ведется расследование по делу «о дуэли Мартынова с поручиком Лермонтовым».

19 августа. Начато «Дело Штаба Отдельного кавказского корпуса по дежурству судного отделения о предании военному суду отставного майора Мартынова, корнета Глебова и титулярного советника князя Васильчикова, за произведенный первым с поручиком Лермонтовым дуэль, отчего Лермонтов помер».

26 августа. Е. А. Верещагина из Середникова пишет дочери, А. М. Хюгель:

«Наталья Алексеевна <Столыпина> намерена была, как я тебе писала, прибыть на свадьбу, но несчастный случай, об котором видно уже до вас слухи дошли, ей помешал приехать, Мишеля Лермонтова дуэль, в которой он убит Мартыновым, сыном Савы <Ошибка: сыном Соломона Михайловича; Савва его брат>, он был на Кавказе; вот все подробности сего дела.

Мартынов вышел в отставку из кавалергардского полка и поехал на Кавказ к водам, одевался очень странно в черкесском платье и с кинжалом на боку. Мишель по привычке смеяться над всеми, всё называл его „le chevalier des mont sauvages“ и „Monsieur du poignard“.1 Мартынов ему говорил: „полно шутить, ты мне надоел“, — тот еще пуще, начали браниться и кончилось так ужасно. Мартынов говорил после, что он не целился, но так был взбешен и взволнован, попал ему прямо в грудь, бедный Миша только жил 5 минут, ничего не успел сказать, пуля навылет. У него был секундантом Глебов, молодой человек, знакомый наших Столыпиных, он все подробности и описывает к Дмитрию Столыпину, а у Мартынова — Васильчиков. Сие несчастье так нас всех, можно сказать, поразило, я не могла несколько ночей спать, всё думала, что будет с Елизаветой Алексеевной. Нам приехал о сем объявить Алексей Александрович <Лопухин>, потом уже Наталья Алексеевна ко мне написала, что она сама не может приехать—нельзя оставить сестру — и просит, чтобы свадьбу не откладывать, а в другом письме описывает, как они объявили Елизавете Алексеевне, она сама догадалась и приготовилась, и кровь ей прежде пустили. Никто не ожидал, чтобы она с такой покорностью сие известие приняла, теперь всё богу молится и собирается ехать в свою деревню, на днях из Петербурга выезжает. Мария Якимовна <М. А. Шан-Гирей>, которая теперь в Петербурге, с ней едет».

18 сентября. M. А. Лопухина пишет А. М. Хюгель (перевод с французского):

«Последние известия о моей сестре Бахметевой поистине печальны. Она вновь больна, ее нервы так расстроены, что она вынуждена была провести около двух недель в постели, настолько была слаба. Муж предлагал ей ехать в Москву — она отказалась, за границу — отказалась и заявила, что решительно не желает больше лечиться. Быть может, я ошибаюсь, но я отношу это расстройство к смерти Мишеля, поскольку эти обстоятельства так близко сходятся, что это не может но возбудить известных подозрений. Какое несчастье эта смерть; бедная бабушка самая несчастная женщина, какую я знаю. Она была в Москве, но до моего приезда; я очень огорчена, что не видала ее. Говорят, у нее отнялись ноги и она не может двигаться. Никогда не произносит она имени Мишеля, и никто не решается произнести в ее присутствии имя какого бы то ни было поэта. Впрочем, я полагаю, что мне нет надобности описывать все подробности, поскольку ваша тетка, которая ее видала, вам, конечно, об этом расскажет. В течение нескольких недель я не могу освободиться от мысли об этой смерти, и искренно ее оплакиваю. Я его действительно очень, очень любила».

10 октября. Рапорт пятигорского коменданта полковника В. И. Ильяшенкова командующему войсками на Кавказской линии и в Черномории генерал-адъютанту П. X. Граббе о суде над Мартыновым и секундантами Глебовым и Васильчиковым.



Источник:
Мануйлов В. А. Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова / АН СССР. Институт русской литературы (Пушкинский дом); Ответственный редактор Б. П. Городецкий. — М.; Л.: Наука, 1964 год.