Лермонтов >>> Драмы >>> Menschen und Leidenschaften
Михаил Лермонтов
Menschen und Leidenschaften
(Ein Trauerspiel)
1

                          Посвящается

          Тобою только вдохновенный,
          Я строки грустные писал,
          Не знав ни славы, ни похвал,
          Не мысля о толпе презренной.
          Одной тобою жил поэт,
          Скрываючи в груди мятежной
          Страданья многих, многих лет,
          Свои мечты, твой образ нежный;
          Назло враждующей судьбе
          Имел он лишь одно в пре<д>мете:
          Всю душу посвятить тебе,
          И больше никому на свете!..
          Его любовь отвергла ты,
          Не заплативши за страданье.
          Пусть пред тобой сии листы
          Листами будут оправданья.
          Прочти — он здесь своим пером
          Напомнил о мечтах былого.
          И если не полюбишь снова,
          Ты, может быть, вздохнешь об нем.


Действующие лица


      Марфа Ивановна Громова — 80 лет.
      Николай Михалыч Волин — 45 лет.
      Юрий Николаич, сын его — 22 лет.
      Василий Михалыч Волин, брат Н<иколая> М<ихалыча> — 48 лет.
      Любовь
                  дочери 1) — 17 лет, 2) — 19 лет.
      Элиза
      Заруцкий, молодой офицер — 24 лет.
      Дарья, горнишная Громовой — 38 лет.
      Иван, слуга Юрия.
      Василиса, служанка 2-х барышень.
      Слуга Волиных.



(Действие происходит в деревне Громовой.)

Действие первое

Явление 1


(Утро.)

(Стоит на столе чайник, самовар и чашки.)


Дарья. Что, Иван, сходил ли ты на погреб? Там, говорят, всё замокло от вчерашнего дождя... Да видел ли ты, где Юрий Николаич?

Иван. Ходил, матушка Дарья Григорьевна, — и перетер всё что надобно — а барина-то я не видал — вишь ты — он, верно, пошел к батюшке наверх. Дело обыкновенное. Кто не хочет с родным отцом быть — едет же он в чужие края, так что мудреного... А не знаете ли, матушка, скоро мы с барином-то молодым отправимся или нет? Скоро ли вы с ним проститесь?

Дарья. Я слышала, барыня говорила, что через неделю. Для того-то и Николай Михалыч со всей семьей привалил сюда — да, знаешь ли, вот тебе Христос, — с тех пор, как они приехали сюда, с тех самых пор (я это так твер<до> знаю, как то, что у меня пять пальцев на руке), — я двух серебряных ложек не досчиталась. Ты не веришь?

Иван. Как не верить, матушка, коли ты говоришь. Однако ж это мудрено — ведь у тебя всё приперто — надо быть большому искуснику, чтоб подтибрить две серебряные ложки. Да! тут как хочешь экономию наблюдай и давай нам меньше жалованья и одежи и всё что хочешь — а как всякой день да всякой день пропажи, так ничего не поможет...

Дарья. Это же вина всё на мне да на мне, а я — видит бог — так верно служу Марфе Ивановне, что нельзя больше. Пускают этих — прости господи мое согрешение — в доме угощают, а сделалась пропажа — я отвечаю. Уж ругают, ругают! (Притворяется плачущею.)

Иван. А можно спросить, отчего барыня в ссоре с Н<иколаем> М<ихалычем>? Кажись бы не отчего — близкие родня...

Дарья. Не отчего? Как не отчего? погоди — я тебе всё это дело-то расскажу. (Садится.) Вишь ты: я еще была девчонкой, как Марья Дмитревна, дочь нашей боярыни, скончалась — оставя сынка. Все плакали как сумасшедшие — наша барыня больше всех. Потом она просила, чтоб оставить ей внука Юрья Николаича, — отец-то сначала не соглашался, но наконец его улакомили, и он, оставя сынка, да и отправился к себе в отчину. Наконец ему и вздумалось к нам приехать — а слухи-то и дошли от добрых людей, что он отнимет у нас Юрья <Николаича>. Вот от этого с тех пор они и в ссоре — еще...

Иван. Да как-ста же за это можно сердиться? По-моему, так отец всегда волен взять сына — ведь это его собственность. Хорошо, что Н<иколай> М<ихалыч> такой добрый, что он сжалился над горем тещи своей, а другой бы не сделал того — и не оставил бы своего детища.

Дарья. Да посмотрела бы я, как он стал бы его воспитывать, — у него у самого жить почти нечем — хоть он и нарахтится в важные люди. Как бы он стал за него платить по четыре тысячи в год за обученье разным языкам?

Иван. Э-эх! матушка моя! есть пословица на Руси: глупому сыну не в помощь богатство. Что в этих учителях. Коли умен, так всё умен, а как глуп, так всё напрасно.

Дарья (с улыбкой). А я вижу, и ты заступаешься за Н<иколая> Михалыча — он, видно, тебя прикормил, сердешный; таков-то ты, добро, добро.

Иван (в сторону). По себе судит. (С гордым видом) Я всегда за правую сторону заступаюсь и положусь на всю дворню, которая знает, что меня еще никто никогда не прикармливал.

Дарья. Так и ты оставляешь нашу барыню. Хорошо, хорошо, Иван (топнув ногой), — так я одна остаюсь у нее, к ней привязанная всем сердцем, — несчастная барыня (притворяется плачущею).

Иван (в сторону). Аспид!


Явление 2


(Входит Василиса с молошником.)

Василиса. Пожалуйте, Дарья Григорьевна, барышням сливок — вы прислали молока, а они привыкли дома пить чай со сливками, так не прогневайтесь.

Дарья. Они у вас всё сливочки попивали — (в сторону) видишь, богачки! (Ей) У меня нет сливок, теперь пост — так я не кипятила.

Василиса. Я так и скажу?

Дарья. Так и скажи! — ну чего ждешь! я тебе сказала, что у меня нет. (Василиса уходит.) (Она продолжает) Экие какие спесивые — ведь голь, настоящая голь, а туда же, сливок да сливок — ради, что к тем попали, где есть сливки. Пускай же знают, что я не их слуга. Экие какие...


Явление 3


(Николай Михалыч, Василий Мих<алыч> входят.)

Ник<олай> М<ихалыч> (Дарье). Здравствуй, Дарья!..

Дарья. Здравствуйте, батюшка! Хорошо ли почивали?..

Ник<олай> М<ихалыч>. Хорошо — да у вас что-то жарко наверху. Послушай! пошли мне моего человека.

Дарья (Ивану). Пошли! Что ты стоишь? (Он уходит.)

Никол<ай> М<ихалыч> (брату). Посмотри-ка, брат, как утро прекрасно, как всё свежо. Ах, я люблю ужасно это время, пойдем прогуляться в саду, пойдем...

Василий М<ихалыч>. Изволь — я готов. (Уходят. Дарья отворяет им дверь.) (Дарье) Подай нам чаю в сад! — слышишь?

Дарья. Каковы! — принеси им туда чаю — как будто я их раба. Как бы не так. Так не понесу же им чаю, пускай ждут или сами приходят. О-ох, время пришло, времечко — всякой командует!


Явление 4


(Квартира Заруцкого в избе.) (Ребятишки на полатях. Люлька и баба за пряжей в углу.)

Заруцкий (сидит за столом, на котором стоит бутылка и два стакана. Он в гусарском мундире). Вот, кажется, я нашел еще товарища моей молодости. Как полезно это общественное воспитание! — на каждом шагу у жизни мы встречаем собратий, разделявших наши занятья, шалости, которые милы бывают, только пока мы молоды. Как старое воспоминание, нам любезен старый друг. (Молчание.)

А Волин был удалой малый, ни в чем никому не уступал, ни в буянстве, ни в умных делах и мыслях, во всем был первый; и я завидовал ему! Но он скоро будет — я послал сказать ему, что старый его приятель здесь. Посмотрим, вспомнит ли он меня?

(Пьет.) Славное вино. То-то попотчеваю.

(Берет гитару и играет и поет. Гитара лежала на столе.)

Или 1

Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись,
В день уныния смирись,
День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет,
Настоящее уныло,
Всё мгновенно, всё пройдет:
Что пройдет, то будет мило...

Или 2

Смертный, мне ты подражай!
Наслаждайся, наслаждайся,
Страстью пылкой утомляйся,
А за чашей отдыхай. (Пьет.)

(В эту минуту дверь отворяется, и Юрий быстро входит в избу и бросается на шею Заруцкому. Молчание.)


Явление 5


Юрий. Заруцкий... как неожиданно....

Заруцкий. Давно, брат Волин, не видались мы с тобой. Я ожидал тебя и знал наверно, что ты меня не забыл, — каков же я пророк.

Юрий. Как ты переменился со время разлуки нашей — однако не постарел и такой же веселый, удалой.

Заруцкий. Мое дело гусарское! — а ведь и ты переменился ужасно...

Юрий. Да, я переменился — посмотри, как я постарел. О, если б ты знал все причины этому, ты бы содрогнулся и вздохнул бы.

Заруцкий. В самом деле, чем больше всматриваюсь — ты мрачен, угрюм, печален — ты не тот Юрий, с которым мы пировали, бывало, так беззаботно, как гусары накануне кровопролитного сраженья...

Юрий. Ты правду говоришь, товарищ, — я не тот Юрий, которого ты знал прежде, не тот, который с детским простосердечием и доверчивостию кидался в объятья всякого, не тот, которого занимала несбыточная, но прекрасная мечта земного, общего братства, у которого при одном названии свободы сердце вздрагивало и щеки покрывались живым румянцем, — о! друг мой! — того юношу давным-давно похоронили. Тот, который перед тобою, есть одна тень; человек полуживой, почти без настоящего и без будущего, с одним прошедшим, которого никакая власть не может воротить.

Заруцкий. Полно! полно! — я не верю ушам своим — ты, что ли, это ты говоришь? Скажи мне, что с тобою сделалось? Объясни мне — я, черт возьми, ничего тут не могу понять. Из удальца — сделался таким мрачным, — как доктор Фауст! Полно, братец, оставь свои глупые бредни.

Юрий. Не мудрено, что ты меня не понимаешь, — ты вышел 2-мя годами прежде меня из пансиона и не мог знать, что со мной случалось... Много-много было без тебя со мною, ах! слишком много! (Начинает рассказ. Заруцкий закуривает трубку...)

Заруцкий. Да что ж могло с тобою быть? Несправедливости начальства, товарищей? и ты этого в 6 лет не мог забыть? полно, полно, — что-нибудь другое томит и волнует твою душу. Глаза чернобровой красавицы par exemple.2

Юрий. Нет — совсем нет! — что за смешная мысль! ха-ха-ха!.. (Молчание.)

Заруцкий. Да что же! Мне любопытно знать!.. Кстати, выпей-ка стакан! (Взяв за руки) Не знаю, чем тебя мне угостить, дорогого гостя...

Юрий (выпив). Помнишь ли ты Юрия, когда он был счастлив; когда ни раздоры семейственные, ни несправедливости еще не начинали огорчать его? Лучшим разговором для меня было размышленье о людях. Помнишь ли, как нетерпеливо старался я узнавать сердце человеческое, как пламенно я любил природу, как творение человечества было прекрасно в ослепленных глазах моих? Сон этот миновался, потому что я слишком хорошо узнал людей...

Заруцкий. Вот мы, гусары, так этими пустяками не занимаемся — нам жизнь — копейка, зато и проводим ее хорошо.

Юрий. Без тебя у меня не было друга, которому мог бы я на грудь пролить все мои чувства, мысли, надежды, мечты и сомненья... Я не знаю — от колыбели какое-то странное предчувствие мучило меня. Часто я во мраке ночи плакал над хладными подушками, когда воспоминал, что у меня нет совершенно никого, никого, никого на целом свете — кроме тебя, но ты был далеко. Несправедливости, злоба — всё посыпалось на голову мою, — как будто туча разлетевшись упала на меня и разразилась, а я стоял как камень — без чувства. По какому-то машинальному побуждению я протянул руку — и услышал насмешливый хохот — и никто не принял руки моей — и она обратно упала на сердце... Любовь мою к свободе человечества почитали вольнодумством — меня никто после тебя не понимал. Однако ж ты мне возвращен снова! не правда ли?..

Заруцкий. О государь! наш мудрый государь! если бы ты знал, каким гидрам, каким чудовищам, каким низким нравственным уродам препоручаешь лучший цвет твоего юношества, — но где тебе знать? — один бог всеведущ!.. Черт меня дери, если я не изрублю этого... злодея, когда он мне попадется, — он многих сделал несчастливыми. Продолжай! друг мой!..

Юрий. Потом — ты знаешь, что у моей бабки, моей воспитательницы, жестокая распря с отцом моим, и это всё на меня упадает. Наконец, я тебе скажу — не проходит дня, чтобы новые неприятности не смущали нас, я окружен такими подлыми тварями — всё так мне противуречит...

Заруцкий. Эх! любезный, черт с ними!.. всех не исправишь!

Юрий. Еще (берет его за руку) знаешь ли? Я люблю...

Заруцкий. Ну так, без этого не обойтиться? В кого, скажи мне, в кого ты влюблен. Я помогу тебе — на то и созданы гусары: пошалить, подраться, помочь любовнику — и попировать на его свадьбе.

Юрий. На свадьбе? — кровавая будет свадьба! Она никогда не будет мне принадлежать, зачем же называть ее — я хочу погасить последнюю надежду — я не хочу любить, — а всё люблю!..

Заруцкий. Послушай, брат, знаешь ли, я сам люблю и не знаю, любим ли я; мне стало жалко тебя, ты очень несчастлив. Послушай! зачем ты не пошел в гусары? Знаешь, какое у нас важное житье, — как братья, а поверь, куда бабы вмешаются, там хорошего не много будет!

Юрий (в сторону).О, если б ты знал, что я люблю дочь моего дяди, ты не сравнивал бы себя со мною. (Вслух) Я еду в чужие края — оставляю всех — родину, — может быть, это поможет моему рассеянью.

Заруцкий. Твой отец здесь и дядя и кузины... их две?..

Юрий (с приметным смущением). Да... да — они все приехали со мной проститься!.. И мы с тобой снова расстанемся!

Заруцкий. Твое воображение расстроено, мой милый, ты болен. Зачем тебе ехать от нас?

Поверь мне, той страны нет краше и милее,
Где наша милая иль где живет наш друг.

Юрий. Зачем разуверять меня, зачем останавливать несчастного. Неужели и ты против меня; неужели и ты хочешь моей гибели, и ты изменил мне — скажи мне просто, что ты думаешь, — быть может, ты хочешь посмеяться надо мной, над безнадежной моей любовью так — как некогда — у меня был друг, который хохотал. Долго этот хохот останется в моем слухе. Ах! имей немного сострадания, столько, сколько человек может иметь, — оставь меня лучше!

Заруцкий. Бедный, в каком он безумии. Зачем я коснулся его живой струны? (К Юрию) Послушай, запомни мои слова: дома лучше!..

Юрий. Я еду — я должен ехать — я хочу ехать... (Кидается на стул и вдруг закрывает лицо руками.)

Заруцкий (стоит в безмолвии над ним, покачав головою). Бедный!.. Кто виноват?.. Неужели человек может быть так чувствителен, что всякая малость раздражает его до такой степени. (Ударив себя по сердцу) Этого я, по чести, не понимаю!.. Эй, брат. Вставай-ка — ты болен... Опомнись (трогает его).

Юрий. Да! я болен! Смертный яд течет по моим жилам. (Зар<уцкий> под<нимает> его.) (Как ото сна встает.) Где я, у кого я?

Заруцкий. В объятиях твоего друга.

Юрий (обнимает его с восторгом). У меня есть друг.

Заруцкий. Утешься, брат, — не век горе.

Юрий (не слыша его). Ты на меня не сердит? а? прости мне, если я что-нибудь тебе обидное сказал, — не я говорил — мои страсти, мое безумство — прости меня...

Заруцкий. Тебе нужен свежий воздух!.. Итак, пойдем отсюда... в поле... (Уходят.)


Явление 6


(Комната барышень. Любенька сидит и читает.
Горнишная шьет платье, а Элиза перед трюмо. Всё тихо.)


Элиза (примеривая шляпу). Посмотрите, ma sœur,3 как эта шляпка на мне сидит. Не правда ли, что прекрасно....

Любовь. Да, это правда. (Положив книгу) Ах! если бы ты знала, какую прекрасную книгу я читаю.

Элиза. А что такое, позвольте спросить?

Любовь. «Вудсток, или Всадник», Вальтера Скотта! Я остановилась на том месте, когда Алина удерживает короля и полковника... Ах, как я ей завидую...

Элиза. По мне ничего тут нет прекрасного. Пускай бы их сражались... да шею себе ломали... ха, ха, ха. Какая дура твоя Алина!..

Любовь. У всякого свой вкус...

Элиза. Кстати: помнишь ли, как мы были в Москве. Я танцевала с одним прехорошеньким, молодым мальчиком. Он мне писал письмо, познакомился с кузинами для меня...

Любовь (с презрением). И ты приняла письмо?

Элиза. Экая важность! я очень рада... Когда мы приедем опять в столицу — он на мне женится... А ты не хочешь замуж, душенька моя? — будь спокойна, не возьмет тебя никто.

Любовь. Где ж нам с вами, большими барынями, равняться... ты любимая дочка, а...

Элиза (как будто не слышит ее). Какое прекрасное время — пойду в сад... (Уходит.)

Любовь. За что меня батюшка меньше ее любит, боже мой? Что я сделала?.. Неужели должна любовь отца разделяться не ровно!.. Кажется, я привязана к нему с такой же нежностью, как сестра моя, никогда не огорчала его непослушанием — никогда — никогда... Ах, если бы маменька была жива, если б было кому с участием, нежностью меня прижать к груди своей, я бы не жаловалась на судьбу мою.

(Василиса-служанка встает и уходит.)

Как я помню ее последние слова «не плачь, дочь моя, — что делать, если отец тебя не любит, — молись, дочь моя, — божеская любовь равна любви родительской!» И бледное болезненное лицо ее сделалось совершенно спокойно — как смерть!.. (Молчание.) Видно, мне вечно быть сиротой. Я смутно помню, что когда-то я была у Троицкой лавры — и мне схимник предсказал много горестей. О! святой старик, зачем твое предсказание исполнилось?

(Она садится за книгу. Вдруг входит Заруцкий. Она в испуге вскакивает.)


Явление 7


(Заруцкий подходит к ней.)

Любовь. Чего вам надобно, милостивый государь, — здесь — когда я одна — вы, верно, ошиблись комнатой, вы не сюда хотели взойти...

Заруцкий. Нет, сударыня. Я точно там, где хотел быть... Это ваша комната...

Любовь. Кажется...

Заруцкий. Не пугайтесь — прошу вас — не пугайтесь...

Люб<овь>. Мне нечего вас пугаться — только этот поступок очень удивителен...

Зар<уцкий>. Если вы узнаете причины его — то, клянусь вам, не будете удивляться... если вы слыхали или чувствовали сами ту власть, которой покорствует всё в природе... то исполните мою просьбу...

Любовь. Мне кажется, у вас никакой просьбы до меня, 17-летней девушки, не может быть, что я могу вам сделать...

Заруцкий. Я гусар, а гусары говорят то, что думают: позволяете ли мне говорить откровенно?

(Она в смущении молчит.)

Знавали ли вы страданья любви, вы носите ее имя, отвечайте, протекал ли огонь ее по вашим жилам?..

Любовь. Какой странный вопрос...

Заруцкий. Знавали ли вы любовь?..

Любовь. Это слишком много, слишком дерзко — я не привыкла к таким разговорам — оставьте меня, — вы не хотите — я вам приказываю, не то я позову людей... ибо — я не хочу вам сделать эту неприятность. Оставьте меня.

Заруцкий. В последний раз заклинаю вас, скажите мне, любили ли вы какого-нибудь юношу, — одного на целом свете.

Любовь (с досадою). Это слишком вольно, м<илостивый> г<осударь>, — повторяю вам, если вы меня не оставите...

Заруцкий (вскакивает как громом поражен). (В сторону) Итак, все надежды мои провалились сквозь землю... попробую еще... быть может, она мыслит, что Заруцкий ее любит, — ах! счастливая мысль — еще есть спасенье. (Подходит к ней с спокойным видом.) Я обожаю — сестру вашу...

Любовь. Что же вам до меня. Зачем тревожить мое спокойствие таким неожиданным приходом, зачем же вы пришли ко мне? Ваш поступок невозможно понять!..

Заруцкий. Я для того пришел к вам, чтобы вымолить, выплакать помощь, — будьте уверены в чистоте моих желаний — я хочу, клянусь вам, хочу на ней жениться — но — прежде — доставьте мне случай с ней говорить наедине, скажите ей, что она любима — страстно — столько, сколько гусар может любить. Я хочу узнать ее ближе — вы будете свидетелем — умоляю вас — но что это значит? вы отворачиваетесь? — как можно отказываться сделать доброе дело, когда мы в состоянии.

Любовь. Я не в состоянии этого сделать!..

Заруцкий. Как! имея доверенность сестры вашей, ее дружбу — и вы...

Любовь. Вы ошибаетесь!.. я не имею ничьей доверенности, ничьей дружбы!..

Заруцкий. Итак — мне идти без надежды — а?..

Любовь. Нет — останьтесь... слушайте... поклянитесь мне, что вы во зло не употребите ее снисхождения... но чем вам клясться... нет... лучше... скажите мне, положив руку на сердце: правда ли, что мужчины так злы и коварны, как их обвиняют, — правда ли, что их душе ничего не стоит погубить девушку навеки...

Заруцкий (подумав, решительно). Неправда..

(Слышен шум.)

Любовь. Я постараюсь убедить Элизу... но помните, что грешно будет употребить во зло мою и сестрину доверенность... слышите — она идет — бегите скорей, бегите...

Заруцкий. Я буду надеяться. (Уходит.)

(Чрез минуту входит Элиза.)


Явление 8


Элиза. Ах, какой смех! Grand dieu! Grand dieu!4 кабы ты знала, Любанька, что там за шум внизу. Марфа Ивановна так раскапризничалась — что хоть из дому беги!.. ужасть! — девок по щекам так и лупит — ха! ха! ха! ха! — стоит посмотреть — и за что? Ах, дай отдохнуть — самая глупейшая глупость — ах! как я устала!.. после тебе расскажу!..

Любовь. А у меня есть дело очень важное до тебя... и на твой счет...

Элиза. Что такое? скажи, пожалуйста! скажи!..

Любовь. Пойдем со мной!

(Уходят.)

Конец 1-го действия


Действие второе

Явление 1


(Комната Марфы Ивановны. Она сидит на креслах, перед ней стоит Дарья.)

Марфа Ив<ановна>. Как ты смела, Дашка, выдать на кухню нынешний день 2 курицы — и без моего спросу? — а? — отвечай!

Дарья. Виновата... я знала, матушка, что две-то много, да некогда было вашей милости доложить...

Марфа Ив<ановна>. Как, дура, скотина, — две много... да нам есть нечего будет — ты меня этак, пожалуй, с голоду уморишь — да знаешь ли, что я тебе сейчас вот при себе велю надавать пощечин...

Дарья (кланяясь). Ваша власть, сударыня, — что угодно — мы ваши рабы...

Марфа Ив<ановна>. Что, не было ли у вас какого-нибудь крику с Николай Михаловичем...

Дарья. Нету-с — как-с можно-с нам ссориться — а вот что-с — нынче ко мне барышни присылали просить сливок, и у меня хоть они были, да...

Марфа Ив<ановна>. Что ж ты, верно, отпустила им?..

Дарья. Никак нет-с...

Марф<а> Ив<ановна>. Как же ты смела...

Дарья. Добро бы с вашего позволения, а то вы почивали — так этак, если всяким давать сливок, коров, сударыня, недостанет... у нас же нынче одна корова захворала, и я, матушка, виновата, не дала, не дала густых сливочек... слыхано ли во свете без барского позволения?..

Марф<а> Ив<ановна>. Ну, так хорошо сделала... Не знаешь ли ты, где мой внук, молодой барин?..

Дарья. Кажется, сударыня, он у своего батюшки.

Марф<а> Ив<ановна>. Всё там сидит. Сюда не заглянет. Экой какой он сделался — бывало, прежде ко мне он был очень привязан, не отходил от меня, пока мал был, — и напрасно я его удаляла от отца — таки умели Юрьюшку уверить, что я отняла у отца материнское именье, как будто не ему же это именье достанется... Ох! злые люди!

Дарья. Ваша правда, матушка, — злые люди.

Марф<а> Ив<ановна>. Кто станет покоить мою старость! — и я ли жалела что-нибудь для его воспитания — носила сама бог знает что — готова была от чаю отказаться — а по четыре тысячи платила в год учителю... и всё пошло не впрок... Уж, кажется, всяким ли манером старалась сберечься от нынешней беды: ставила фунтовую свечу каждое воскресенье, всем святым поклонялась. Ему ли не наговаривала я на отца, на дядю, на всех родных — всё не помогло. Ах, кабы дочь моя была жива, не то бы на миру делалось, — не то бы...

Дарья. Что это вы, сударыня, так сокрушаетесь — всё еще дело поправное — можно Юрья Николаича разжалобить чем-нибудь, а он уж известен, как если разжалобится, — куда хочешь, для всякого на нож готов... Есть, Марфа Ивановна, поговорка: железо тогда и куется, пока горячо...

Марфа Иванов<на>. Вот как врет — можно ли это — как его разжалобишь — он уж ничему не поверит...

Дарья. Как вашей милости у нас, рабов, об таких вещах спрашивать... вам ли не знать...

Марфа Ив<ановна> (смотря кверху). Видит богоматерь, я не теряла молитв... постараюсь, попробую поступить по твоему совету, Дашка... да слушай, что они там ни будут говорить с отцом, всё узнавай и приходи сказывать мне...

Дарья. Слушаюсь — уж на меня, Марфа Ивановна, извольте надеяться...

Марф<а> Ив<ановна>. Ну я надеюсь: ты всегда мне верно служила...

Дарья. Видит бог-с, не обманывала никогда и вечно в точности ваши приказанья исполняла... да и вашей милостью довольны. (Кланяется.)

Марф<а> Ив<ановна>. Но вот уж через неделю Юрьюшка поедет — и я избавлюсь от этих несносных Волиных — то-то кабы дочь моя была в живых!..

(Молчание.)

Эй, Дашка, возьми-ка Евангелие и читай мне вслух.

Дарья. Что прикажете читать?

Марфа Ив<ановна>. Что попадется!..

(Дарья открывает книгу и начинает читать.)

Дарья (читает вслух довольно внятно). «Ведяху со Иисусом два злодея. И егда приидоша на место, нарицаемое лобное, ту распяшу его и злодеев, оваго одесную, а другова ошуюю.

Иисус же глаголаше: Отче, отпусти им: не ведают бо, что творят. Разделяюще ризы его и метаху жребия...»

Марфа Ив<ановна>. Ах! злодеи-жиды, нехристы проклятые... как они поступали с Христом... всех бы их переказнила, без жалости... нет, правду сказать, если б я жила тогда, положила бы мою душу за господа, не дала бы его на растерзание...

Переверни-ка назад и читай что-нибудь другое...

Дарья (читает). «Горе вам, лицемеры, яко подобитесь гробам украшенным, иже снаружи являются красны, внутри же полны суть костей мертвых и всякой нечистоты!.. Так и вы извне являетесь человеком праведни, внутри же есте полны лицемерия и беззакония...»

Марфа Иван<овна>. Правда, правда говорится здесь... ох! эти лицемеры!.. Вот у меня соседка Зарубова... такая богомольная кажется, всякой праздник у обедни, а намеднясь велела загнать своих коров и табун на мои озими — все потоптали, — злодейка...

Дарья. Да еще, сударыня, бранит вас повсюду по домам — такая змея... и людям-то своим велит на вас клепать нивесь что — мы хоть рабы, а как услышишь что-нибудь такое, так кровь закипит — так бы и вцепилась ей в волоса...

Марф<а> Ив<ановна>. Продолжай...

Дарья (читает). «Дополняйте же вы меру злодеяния отцов ваших. Змеи, порождение ехиднины, как убежите от огня и суда геенны?»

Марфа <Ивановна>. Не убежит она... Послушай, Дашка... возьми что-нибудь другое!..

Дарья. Из чьего Евангелия прикажете?

Марф<а> Ив<ановна>. От Марка.

Дарья. «Сего ради глаголю вам: вся, елика аще молящеся просите, веруйте, яко приемлете; и будет вам.

И егда стоите на молитве, прощайте, аще что имате на кого, да и отец ваш, иже на небесех, отпустит вам согрешения ваша...»

(Слышен громкий стук разбитой посуды, обе вздрагивают.)

Марф<а> Ив<ановна>. Что это?.. верно, мерзавцы что-нибудь разбили... сбегай-ка да посмотри!..

(Дарья уходит. Чрез минуту приходит.)

Дарья. Ваша хрустальная кружка, с позолоченной ручкой и с вензелем...

Марфа Ив<ановна>. Она!

Дарья. В дребезгах лежит на полу...

Марф<а> Ив<ановна>. Ах, злодеи! кто разбил — кто этот окаянный?..

Дарья. Васька-поваренок!..

Марф<а> Ив<ановна>. Пошли его сюда... скорей... уж я ему дам, разбойнику, березовой каши.

(Дарья призывает его.)

Марф<а> Ив<ановна>. Как ты это сделал, мерзавец... знаешь ли, что она 15 рублей стоит? — эти деньги я у тебя из жалованья вычитаю. Как ты ее уронил, — отвечай же, болван?.. Ну — что ж ты? Говори.

(Мальчишка хочет говорить.)

Как? ты еще оправдываться хочешь.. эх! брат, в плети его, в плети на конюшню...

(Мальчик кланяется в ноги.)

Вздор! я этим поклонам не верю... убирайся с чертом, прости, боже, мое согрешение...

(Мальчик идет.)

Убирайся... (топнув ногой) Моя лучшая кружка, с золотой ручкой и с моим вензелем!.. Нельзя ли, Дашка, ее поправить, склеить хоть как-нибудь...

Дарья. Ни под каким видом нельзя-с.

Марф<а> Ив<ановна>. Экая беда какая.

(Входят Н<иколай> М<ихалыч> и Вас<илий> М<ихалыч> Волины. Дарья уходит с книгой.)


Явление 2


Ник<олай> Мих<алыч>. Здоровы ли вы, матушка, нынче и хорошо ли почивали... я слышал, что вы долго не засыпали...

Мар<фа> Ив<ановна>. Да, батюшка, мне что-то не спалось — я всё думала об моем Юрьюшке... как это он поедет путешествовать, я боюсь за него — вот вы, отцы, не так беспокоитесь об детях!.. а мне так грустно с ним расставаться...

Ник<олай> Мих<алыч>. Неужели вы думаете, что мне легче. Вы ошибаетесь, позвольте мне сказать. Я сына моего не меньше вас люблю; и этому доказательство то, что я его уступил вам, лишился удовольствия быть с моим сыном, ибо я знал, что не имею довольно состояния, чтоб воспитать его так, как вы могли.

Мар<фа> Ив<ановна> (к Вас<илию> Мих<алычу>). Что, батюшка! как ваше дело, что говорит сенат?..

Вас<илий> Мих<алыч>. Сенат-с? — до него еще дело не доходило. А всё еще кутят да мутят в уездном суде да в губернском правлении... такие жадные, канальи, эти крючки подьячие, со всей сволочью, что когда туда приедешь, так и обступят — чутье собачье! знают, что у тебя в карманах есть деньги... и вот уж пять лет тянется вся эта комедия... впрочем, для меня совсем не смешная, потому что я действующее лицо!..

Марф<а> Ив<ановна> (к Н<иколаю> М<ихалычу>). Знаете ли, Н<иколай> Мих<алыч>, я хочу, чтоб Юрьюшка ехал во Францию, а в Германию не заглядывал, — я терпеть не могу немцев! чему у них научишься!.. Все колбасники, шмерцы!..

Ник<олай> М<ихалыч>. Позвольте перервать речь вашу, матушка, немцы хотя в просвещении общественном и отстали от французов, то есть имеют некоторые странности им приличные, в обхождении, не так ловки и развязны, но зато глубокомысленнее французов, и многие науки у них более усовершенствованы, и Юрий, в его лета, очень даже может сам располагать собою, ему 22 года, он уже имеет чин — и проч<ее>...

Вас<илий> Мих<алыч>. Позвольте спросить, Юр<ий> Ник<олаевич> поедет морем?

Марф<а> Ив<ановна>. Сохрани бог!.. Нет, ни за что.

Вас<илий> М<ихалыч>. Так ему надо ехать чрез Германию, иначе невозможно, хоть на карту взгляните.

Марф<а> Ив<ановна>. Как же быть! А я не хочу, чтоб он жил с немцами, они дураки...

Ник<олай> Мих<алыч>. Помилуйте! у них философия преподается лучше, нежели где-нибудь! Неужто Кант был дурак?..

Марф<а> Ив<ановна>. Сохрани бог от философии! Чтоб Юрьюшка сделался безбожником?..

Ник<олай> М<ихалыч> (с неудовольствием). Неужели я желаю меньше добра моему сыну, чем вы? Поверьте, что я знаю, что говорю. Философия не есть наука безбожия, а это самое спасительное средство от него и вместе от фанатизма. Философ истинный — счастливейший человек в мире, и есть тот, который знает, что он ничего не знает. Это говорю не я, но люди умнейшие...

(Вас<илий> М<ихалыч> в тайном удовольствии.)

И всякий тот, кто хотя мало имеет доброго смысла, со мною согласится.

Марф<а> И<вановна>. Стало быть, я его совсем не имею... это слишком самолюбиво с вашей стороны... уверяю вас!..

Ник<олай М<ихалыч>. Лучше сами поверьте, что отец имеет более права над сыном, нежели бабушка... Я, сжалясь над вами, уступил единственное свое утешение, зная, что вы можете Юрия хорошо воспитать... Но я ожидал благодарности, а не всяких неприятностей, когда приезжаю повидаться к сыну... Вы ошибаетесь очень: Юрий велик уж, он сделался почти мужем и может понимать, что тот, кто несправедлив противу отца, недостоин уважения от сына... Я говорю правду, вы ее не любите — прошу вашего извинения... впрочем, знайте, что я не похож на низких ваших соседей и не могу не говорить о том, что чувствую: я очень огорчен вашим против меня нерасположением... Но что ж делать, вы задели меня за живое: я отец и имею полное право над сыном...

Он вам обязан воспитанием и попечением, но я ничем не обязан. Вы платили за него в год по 5 тысяч, содержали в пансионе, — но я сделал еще для вас жертву, которую не всякий отец сделает для тещи, уж не говорю об имении... прошу извинить.

Марф<а> Ив<ановна> (привстав). Как, и вы можете меня упрекать, ругать, как последнюю рабу, — в моем доме... Ах! (Упадает в изнеможении злобы на кресло и звонит в колокольчик.) Дашка, Дашка, палку.

Дарья. Сию минуту. (Приносит палку и выводит ее из комнаты под руку.)

Ник<олай> Мих<алыч>. О боже мой! может ли сумасшествие женщины дойти до такой степени!.. (Ходит взад и вперед.)

Васи<лий> Мих<алыч> (подходит к нему). Вот что значит, братец, спорить с бабами! А отчего это всё, отчего не мог ты взять просто сына своего от нее: не хотел заплатить 3000 за бумагу крепостную. Ведь она тебе отдавала имение — что за глупое великодушие не брать! — или брать на честное слово, что всё равно. Вот она и сделала условие, что если ты возьмешь к себе сына, так она его лишит наследства, а тебя не сделала опекуном. Что, брат! видно, поздно!..

Ник<олай> М<ихалыч>. Но ее слово, уверения брата ее — я почему мог отгадать, что они меня обманут?..

Вас<илий> М<ихалыч>. Что, скажи мне, ты шутишь? — честное слово! ха! ха! ха!.. Нынче это нуль по левую сторону единицы.

(Уходят.)


Явление 3


(Сад, сумерки, и луна на небе, налево беседка. Любовь
в длинной черной шали, в волосах и белом платье.
С письмом в руке.)


Любовь (читая). Он желает говорить со мною здесь наедине, в это время, — что такое значит? Юрий хочет со мною говорить — об чем? Между нами не может быть и не должно быть ничего такого, что бы нельзя было сказать при свидетелях. Однако ж я не должна опасаться, хотя говорят, что девушки должны бояться мужчин. Зачем мне бояться Юрия?.. Ах! часто, когда на меня устремлял он свои взоры неподвижные, светлые, — что-то чудное происходило в груди моей; сердце билось. Быть может, он в меня влюблен? Нет! нет! сему не случиться никогда! я не верю этой любви. Он не может на мне жениться, так на что ему безнадежною страстью себя мучить. Зеркало мне говорит, что я хороша собой, что могу нравиться, но он, он столько знал красавиц лучше меня. И если бы это было в самом деле, если я любима, то он должен столько уважать меня, он должен думать, что добродетель не позволит мне явно отвечать ему, — к тому ж я, кажется, не показала ему ничего такого, что бы могло возбудить его страсти; неужели он приметил биение моего сердца. Ах! нет!.. он сам, Юрий, был со мной всегда мрачен, холоден, он вряд ли способен любить нежно... Но зачем ему было свидание?.. это письмо!.. не понимаю, чего хотел он... (Молчание.) Но вот луна взошла, всё тихо и прохладно — а он нейдет. (Молчание.) Как я глупо сделала, что пришла сюда, непонятное влечение управляло моими шагами. (Садится возле беседки.) Что если нас увидят вместе... моя честь погибла — о, безумная!..


Явление 4


Юрий (в плаще, без шляпы, тихими шагами подходит к ней и берет ее за руку). Любовь!.. вы здесь уже!..

Любовь (испугавшись). Ах!..

Юрий. Вы испугались?

Любовь. Нет... вы мне что-то хотели сказать — я готова слушать — со вниманием.

Юрий. Да — я много хотел сказать вам... вы помните: с тех пор, как мы с вами знакомы, вы никогда не отказывались от маловажной и легкой для вас просьбы моей... теперь... я вас прошу дать мне честное слово, сказать мне правду, правду чистую — как ваше сердце...

Любовь. Мое слово?.. Хорошо. (Смотрит ему в глаза.)

Юрий (в сильном движении берет ее за руку). Прошедшую ночь, когда по какому-то чудному случаю я уснул спокойно, удивительный сон начал тревожить мою душу: я видел отца, бабушку, которая хотела, чтоб я успокоил ее старость на счет благополучия отца моего, — с презреньем отвернулся я от корыстолюбивой старухи... и вдруг ангел-утешитель встретился со мной, он взял мою руку, утешил меня одним взглядом, одним неизъяснимым взглядом обновил к жизни... и... упал в мои объятья. Мысли, в которых крутилась адская ненависть к людям и к самому себе, — мысли мои вдруг прояснились, вознеслись к небу, к тебе, создатель, я снова стал любить людей, стал добр по-прежнему. Не правда ли, это величайшее под луною благодеяние? И знаешь ли еще, Любовь, в этом утешителе, в этом небесном существе, — я узнал тебя!.. Ты блистала в чертах его, это была ты, прекрасная, как теперь... никто на свете, ни самый ад меня не разуверит!..

Ах! это была минута, но минута блаженная, — это был сон, но сон божественный!.. Послушай, Любовь, теперь исполни свое обещание, отвечай как на исповеди, может ли этот сон осуществиться... умоляю тебя всем, чем ты дорожишь теперь или когда-нибудь будешь дорожить, — говори как на исповеди... знай, что одно твое слово, одно слово, может много сделать добра и зла...

(Любовь в сильном нерешении.)

И ты молчишь!.. Любовь...

Любовь. Нет!..

Юрий. Как! что нет, говори, что нет!..

Любовь. Сон твой никогда не сбудется!..

Юрий. Небо! что она хочет делать?.. Скажи: да!.. (Молчание.) Отчего не хочешь сказать: да... это слово, этот звук мог бы восстановить мою жизнь, возродить меня к счастью! Ты не хочешь? — что я тебе сделал, за что так коварно мстишь мне, неужели женщина не может любить, неужели она не радуется, когда видит человека, ей обязанного своим блаженством, — когда знает, что это стоит одного слова, хотя бы оно выходило и не от сердца... скажи: да!

Любовь. Нет.

Юрий. И в тебе есть совесть?..

Любовь. Я не могу сказать: да. На что искушать тебя: моим ты никогда, никогда не будешь — узы родства, которые связывают нас вместе, разрывают сердца наши... забудь свои мечты! Ты не хочешь погубить бедную девушку, не правда ли? — так забудь свои безумные желанья, забудь их!.. (Молчание.) Ты поедешь в чужие края, разные, новые предметы развлекут твои мысли, тебе понравится другая...

Юрий. Я не поеду... у ног твоих, я говорю тебе, у ног твоих счастье целой жизни человека — не раздави безжалостно!.. А если ты меня отвергнешь, — ах, то, верно, никакая дева не будет больше мне нравиться — я окаменею, быть может, навеки.

Любовь (садится на скамью возле беседки и сажает его). Посмотри, брат мой, как прекрасен взошедший месяц, какая тихая, светлая гармония в усыпающей природе, — а в груди твоей бунтуют страсти, страсти жестокие, мятежные, противные законам. Посмотри на эти рассеянные облака, светлые, как минуты удовольствий, и мимолетные, как они; посмотри, как проходят эти путники воздушные... (Она закрывает лицо платком.) Перестань страдать, друг мой, — полно!.. (В слезах упадает на грудь Юрия, который в сильном оцепенении сидит недвижно, глаза к небу.)

Юрий (после долгого молчания). Ах!.. (Берет ее руку. Между тем слышна вдали песня русская со свирелью, и то удаляется, то приближ<ается>, в конце которой Юрий вскакивает как громом пораженный и отбегает от Любови.)

Какие звуки, они поразили мою душу... кто их произвел... не с неба ли, не из ада ли... нет... но вот опять... опять... всесильный бог!.. (Кидается к ногам Любови, которая встала со скамьи.) Пускай весь мир на нас обрушится: я люблю тебя. Скажи и ты: люблю!..

Любовь (через силу). Нет. (Хочет бежать.)

Юрий (у ног ее). Не верю... не обманешь — я прочел в глазах твоих... только... я недоволен... скажи: люблю!

Любовь (хочет что-то сказать... но вдруг останав<ливается>). Зачем тебе признанье, если ты прочел всё в глазах моих!..

Юрий (вскакивает с восторгом). Я любим — любим — любим — теперь все бедствия земли осаждайте меня — я презираю вас: она меня любит... она, такое существо, которым бы гордилось небо... и оно мне принадлежит! Как я богат!.. (К ней) Ты не знаешь, девушка, как много добра сделала ты в сию минуту... (обнимает ее). О, если бы мой отец видел это, как восхитился бы он взаимным пламенем двух сердец.

Любовь. Твой отец!.. Что ты говоришь?..

Юрий (дрожащим голосом, ударив <в> грудь). Да, да... ты говоришь правду, я не должен никому об этом сказывать, всё восхищение, вся сладость сих незабвенных минут должны остаться здесь, здесь, в груди моей — всякий день я буду упиваться воспоминанием, ни одно горькое чувство ненависти и раскаяния не проникнет туда, где я схороню мое сокровище... (К Любови) Теперь один поцелуй на прощанье. (Целует ее.) О!!!.. я слишком счастлив для человека!.. (Завернувшись в черный плащ, быстро уходит.)

Любовь. Как он любит... добрый юноша!.. (Молчание.) Кажется, я ничего дурного не сделала, ни одно преступление не тяготеет на мне, мне не в чем упрекнуть себя... а сердце бьется и трепещет как птичка, попавшаяся в сеть нечаянно!.. (Молчание.) Однако ночь сгущается, и месяц дошел до половины небес. Меня будут искать везде, — а здесь так пусто, страшно... (Становится на колени и подняв руки наверх) Ангел-хранитель! не допусти случиться чему-нибудь с бедной девушкой, она предается тебе, прости ей слабости... и охрани от нечистого духа. (Встает и уходит.)

Конец 2-го действия


Действие третье

Явление 1


(Галерея, откуда виден сад. Элиза идет с зонтиком одна.)

Элиза. Как жарко нынче, так и жжет лицо и шею. Если б не этот благодетельный зонтик, я б сделалась черней арапки, и это бы было плохо для меня, потому что je dois être aujourd'hui plus belle que jamais5 для предложенного свиданья... ха! ха! ха! как Любанька смешна была вчерась, начинает мне говорить про этого Заруцкого и про его желание с такой важностью, comme si c'etait une affaire d'etat!..6 ха! ха! ха! ха!.. бедненькая, начиталась романов и скоро с ума сойдет. Она судит целый свет по себе... например, нынче — всю ночь проплакала, верно, ей кто-нибудь комплимент сказал, и она воображает, что в нее влюблены... и плачет с сожаления! нет, moi je me moque de tout cela!7 вот уж, верно, нынче будет страстное объяснение, он упадет на колени... я ему скажу маленький equivoque8 — и он должен быть доволен... чего же ему больше?..

Впрочем, этот Заруцкий, верно, посещал большой свет; он нимало не похож на этих армейских, его собратий... ха! ха! ха! — армейский!.. одно это слово чего стоит?..

Но кто-то идет!.. а мне нужно нынче быть одной. (Уходит.)


Явление 2


(Юрий и Вас<илий> Мих<алыч> идут по галерее, и
Вас<илий Михалыч> что-то ему говорит, ведя за руку.)


Васил<ий> Мих<алыч>. Экой ты упрямый человек! — да выслушай только, что я тебе говорю...

Твой отец нынче со мной приходит к Марфе Ивановне, она нас хорошо приняла, а у нее стояла эта змея Дарья, причина всех наших неприятностей, — вот, слушай, брат и начинает говорить...

Юрий (отходя прочь). И мне нет спокойствия — ни одной минуты... эти сплетни, эта дьявольская музыка жужжит каждый день вокруг ушей моих... (К дяде) Дядюшка, в другое время... теперь я...

Вас<илий> Ми<халыч>. Да теперь, а не в другое время... слушай, ты должен это всё знать, чтоб уметь ценить людей, окружающих тебя...

Юрий. Я только ценю тех, которые не мучат меня вечно своими клеветами...

Вас<илий> М<ихалыч>. Я понимаю, что ты это на мой счет говоришь, но я не сержусь... не для себя я говорю... но хочу тебе показать, кто твой отец и бабка!..

Юрий (твердо). Ну так и быть, я слушаю!..

Вас<илий> Мих<алыч>. Во-первых, твой отец начал говорить ей о тебе, о твоем отъезде... она расханжилась по обыкновению, уверяла, что она тебя больше любит, нежели он, вообрази, потом он ей стал представлять доказательства противные очень учтиво, она вздумала показывать, что ему и дела нет до тебя, — тут Никол<ай> Мих<алыч> не выдержал, признаться, объяснил ей коротко, что она перед ним виновата и что он не обязан был тебя оставлять у нее, но что были у него причины посторонние и что она изменила своему слову. Она взбесилась до невозможности, ушла. Теперь она нас выгонит из дому... прощай, мой племянничек... надолго, потому что, верно, ни я, ни брат больше сюда не заглянут.

Юрий (всплеснув руками). Всемогущий боже! ты видел, что я старался всегда прекратить эти распри... зачем же всё это рушится на голову мою. Я здесь как добыча, раздираемая двумя победителями, и каждый хочет обладать ею... Дядюшка, оставьте меня, прошу вас, я измучен...

Вас<илий> Мих<алыч>. Нет... ты должен решиться в чью-нибудь пользу.

Юрий. На что?.. к чему я должен? Кто приказал?

Вас<илий> М<ихалыч>. Честь.

Юрий. Честь? — кто вам внушил это слово?.. О! адская хитрость... как ничтожно это слово, а как много власти имеет оно надо мной... мой долг, долг природы и благодарность: в какой вы ужасной борьбе между собой... дядюшка! зачем вы произнесли это слово: я решился...

Васил<ий> М<ихалыч>. Для кого, друг мой?

Юрий. Отец обладает моею жизнью... но знайте, что если бабушка будет укорять в неблагодарности, если она станет показывать глазам моим все свои попечения о моей юности, все свои благодеяния, всё, чем я ей обязан, если она будет проклинать меня за то, что я отравил ее старость, сжег огнем терзаний седые ее волосы, за то, что я оставил ее без причины, если, наконец, я сам иссохну от раскаяния, если я буду отвергнут за это преступление небом и землею, если тогда я прокляну вас отчаянным языком моим... если... о, берегитесь, берегитесь... вся свинцовая тягость греха сего погрязнет на вас... Откажитесь от вашего свидетельства, оно ложно, спасите свою душу, оно ложно, говорю вам... признайтесь, что вы солгали...

Вас<илий> М<ихалыч>. Нет, я не откажусь — когда я сам видел и слышал, что нас с братом выгоняют из дому.

Юрий. Итак, всё кончено. Вот мое слово.

Вас<илий> М<ихалыч>. Ну, слава богу, наконец ты решился... я пойду к отцу твоему и объявлю, что ты решился не оставлять его... как он будет рад, и я уверен, что тебя больше прежнего полюбит.

Юрий. Радоваться? кто радоваться?.. мой отец!.. не дай бог, чтоб это была большая радость в его жизни... что он будет думать, обнимая неблагодарного (ударяя себя в лоб и ломая руки), но мое честное слово!..

Вас<илий> Мих<алыч>. Неблагодарного? Как это ты сделаешься неблагодарным? против кого? да, ты бы сделался неблагодарным и преступником, если бы оставил Н<иколая> Мих<алыча>, который дышит одним тобою... а эта бабушка, она, поверь, пожалуйста, больше сделала тебе зла, нежели добра. Я мои слова готов повторить при самом императоре...

Юрий. По крайней мере она желала делать добро.

Вас<илий> Мих<алыч> (с коварной улыбкой). Мы знаем желания этой злодейки.

Юрий. Еще пытка... скоро ль вы насытитесь... Но говорите, пускай удар будет ужасен, но вдруг, пускай вся мера зла, яда подземного прольется в мою грудь... но только вдруг. Это всё легче, нежели с нестерпимой едкой болью день за днем отщипывать кусок моего сердца... говорите! я тверд! не бойтесь, видите... (дико) видите... ха! ха! ха!.. видите, как я весел, равнодушен, холоден, точно как вы... (С сильным движением хватая его за руку) Только чур, говорить правду...

Вас<илий> Мих<алыч>. Вот тебе Христос (крестится), я начну рассказывать с начала всего дела, чтоб совершенно изобличить хитрую старуху и ее помощников, этих сестриц и братцев и служанок...

За месяц перед смертью твоей матери (еще тебе было 3 года), когда она сделалась очень больна, то начала подоз<ре>вать Марфу Ивановну в коварстве и умоляла ее перед богом дать ей обещание любить Ник<олая> Мих<алыча>как родного сына, она говорила ей: «Маменька! он меня любил, как только муж может любить свою супругу, замените ему меня... я чувствую, что умираю». Тут слова ее пересекались, она смотрела на тебя, молчаливый, живой взгляд показывал, что она хочет что-то сказать насчет тебя... но речь снова прерывалась на устах покойницы. Наконец она вытребовала обещание старухи... и скоро уснула вечным сном... Твоя бабушка была огорчена ужасно, так же как и отец твой, весь дом был в смущении и слезах. Приехал брат старухи, Павел Иванович, и многие другие родственники усопшей.

Вот Павел Иваныч и повел твоего отца для рассеяния погулять, и говорит ему, что Марф<а> Ив<ановна> желает воспитать тебя до тех пор, пока тебе нужна матушка, что она умоляет его всем священным в свете сделать эту жертву. Отец твой согласился оставить тебя у больной бабушки и, будучи в расстроенных обстоятельствах, уехал со мною. Вот как всё это началось...

Чрез 3 месяца Николай Мих<алыч> приезжает сюда, чтоб тебя видеть, — приезжает — и слышит ответы робкие, двусмысленные от слуг, спрашивает тебя — говорят — нет... он вообразил, что ты умер, ибо как вообразить, что тебя увезли на то время в другую деревню. Брат сделался болен, душа его терзалась худым предчувствием. Ты с бабушкой приезжаешь наконец... и что же? — она охладела совсем к нему. Имение, которое Марфа Ивановна ему подарила при жизни дочери и для которого он не хотел сделать акта, полагаясь на честное слово, казано совсем уже не в его распоряжении! Он уезжает — и через полгода снова здесь является.

Юрий. Я предчувствую ужасную историю, стыд всему человечеству...

Но буду слушать неподвижно, дядюшка... только... помните уговор...

Вас<илий> Мих<алыч>. Помилуй!.. да будь я анафема проклят, если хоть слово солгу! Слушай дальше: когда должно твоему отцу приехать — здешние подлые соседки, которые получили посредством ханжества доверенность Марфы Ивановны, сказали ей, что он приехал отнять тебя у нее... и она поверила... Доходят же люди до такого сумасшествия!

Юрий. Отец... хотел отнять сына... отнять... разве он не имеет полного права надо мной, разве я не его собственность... Но нет, я вам снова говорю, вы смеетесь надо мною...

Вас<илий> Мих<алыч>. Доказательство в истине моего рассказа есть то, что бабушка твоя тотчас послала курьера к Павлу Иванычу, и он на другой день приезда брата прискакал... Николай Михалыч стал ему говорить, что слово не сдержано, что его отчуждают от имения, что он здесь насчет сына как посторонний, что это ни на что не похоже... но это езуит, снова уговорил его легко, потому что отец твой благородный человек и судит всех по доброте души своей.

И перед отъездом брат согласился оставить тебя у бабушки до 16<-ти> лет, с тем чтобы насчет твоего воспитания относились к нему во всем. Но второе обещание так же дурно сдержано было, как первое.

Юрий. И это всё! не правда ли?..

Вас<илий> Мих<алыч>. Нет, это еще половина.

Юрий. Ах! зачем не всё? Пощади меня, пощади, царь... небесный...

Вас<илий> М<ихалыч>. Марфа Ивановна то же лето поехала в губернский город и сделала акт, какой акт?.. сам ад вдохнул в нее эту мысль, она уничтожила честное слово, почла отца — отца твоего за ничто, и вот короткое содержанье: «Если я умру, то брат П<авел> И<ваныч> опекуном именью, если сей умрет — то другой брат, а если сей умрет, то свекору препоручаю это. Если же Ник<олай> Мих<алыч> возьмет сына своего к себе, то я лишаю его наследства навсегда»... Вот почему ты здесь живешь; благородный отец твой не хотел делать историй, писать государю и лишить тебя состояния... но он надеялся, что ты ему заплотишь за эту жертву...

Юрий (после минуты молчания, когда он стоял как убитый громом). Чтобы ей подавиться ненавистным именьем!.. о!.. теперь всё ясно... Люди, люди... люди... Зачем я не могу любить вас, как бывало... я узнал тебя, ненависть, жажда мщения... мщения... Ха! ха! ха!.. как это сладко, какой нектар земной!..

Вас<илий> Мих<алыч>. А неприятности последовавшие очень натуральны... к тому ж старуха любит, чтобы ей никто не противуречил, и эти окружающие... эта поверенная Дарья преопасная змея...

Юрий. Довольно, прошу вас, не продолжайте, — остальное мне всё известно...

Вас<илий> Мих<алыч>. Нет, мой друг, еще... еще...

Юрий. Я больше не желаю знать... вы рассказали так прекрасно, как приятна ваша повесть... (Впадает в задумчивость.)

Вас<илий> Мих<алыч> (в сторону, с улыбкой). Мое дело кончено, и всё пришло в порядок... я не буду сказывать обо всем брату... он такой... он не любит подобных штук... (Смеется.) Как он горячился, бедненький...

Юрий (между тем взглянув на <Василия Михалыча>). Вам смешно мое страданье... не правда ли!..

Вас<илий> Мих<алыч>. Нет... помилуй... что ты.

Юрий (в сторону). Нет... нет... какое ледяное слово... он, это видно, он из любви мне открыл злодейство... так всегда со мною делали... из привязанности я был обманут когда-то дружбой... о, тщетные уверенья... нынче... (К дяде) Оставьте меня, прошу вас: мне надо побыть одному... я весь в огне, мне надо отдохнуть...

Вас<илий> М<ихалыч>. Хорошо, друг мой... до свиданья. (Уходит, потирая руки.) А мое дело сделано, слава богу... (Уходит.)


Явление 3


Юрий. Как я расстроен, как я болен... желчь поднялась в голову... грудь взволновалась... сердце бьется, подобно свинцу, облитому кровью... от избытка чувствований я лишился чувства... Но отдохнем... я увижу ее, утешителя-ангела, она мне возвратит, на минуту, потерянное спокойствие... Пойду, пойду... (Закрыв лицо руками, уходит в галерею медленными шагами.)


Явление 4


(Входит Марфа Ивановна, за ней Дарья
и подает ей стул. Она садится.)


Марф<а> Ив<ановна>. Каковы, неучи!.. в моем доме мне грубить, ну можно ли после этого им хоть день здесь остаться... Вон их, вон их!..

Дарья. Ваша правда, сударыня... такие беспокойства... полно, смотрите на себя, ведь лица нет... Не угодно ли капель гофманских?

Марфа Ив<ановна>. На что, на что... лучше позови ко мне Юрьюшку...

Дарья. Сейчас. (Уходит.)

Марф<а> Ив<ановна>. Ну, может ли какая-нибудь холопка более быть привязана к своей госпоже, как моя верная Дашка... (Молчание.) Ну вот, однако ж, я скоро отделаюсь от этих Волиных-братцев. Однако и Юрьюшка уедет и оставит меня одну... видно, так на небесах написано... Я буду без него молиться, всякое воскресенье ставить толстую свечу перед богоматерью, поеду в Киев, а он ко мне будет писать... (Кашляет.) Какой же у меня кашель, от нынешнего крику... То-то и есть, что надо слушаться Евангелия и святых книг, недаром в них говорят, что не надо сердиться... а нельзя: вот как начнут спорить младшие себя, сердце и схватит. То-то нынешний век, зятья зазнаются, внуки умничают, молодежь никого не слушается... Не так было в наше время... бывало, как меня свекровь тузила... а всё молчу; и вымолчалось... Как умерла моя свекровушка и оставила мне денег, рублей 30 000, да серебра, да золота... А нынче всё наше русское богатство, всё золото прадедов идет не на образа, а к бусурманам, французам. (Молчание.) Как посмотришь, посмотришь на нынешний свет... так и вздоргнешь: девушки с мужчинами в одних комнатах сидят, говорят — индо мне старухе за них стыдно... ох! а прежде, как съедутся, бывало, так и разойдутся по сторонам чинно и скромно... Эх! век-то век!.. переменились русские... (Смотрит назад в галерею.) Да вот и Юрьюшка идет.


Явление 5


(Юрий мрачно и тихо приближается,
не глядя на старуху, за ним Дарья.)


Юрий (бледный, расстроенный, с неудовольствием, не смотря на М<арфу> И<вановну>). Вы меня изволили спрашивать?

Марф<а> Ив<ановна>. Да, мой друг! я давно желала говорить с тобой... да как-то это редко мне удавалось.

Юрий (холодно). Мне самому очень жалко...

Марф<а> Ив<ановна>. Ты всё с отцом да с дядей, ко мне и не заглянешь... видно, я уж стара стала и глупа, что ли? брежу, не так ли?..

Юрий. Я от самой колыбели так мало был с отцом, что вы мне перед отъездом позволите с ним поговорить... по крайней мере я так думаю...

Марф<а> Ив<ановна>. Кто ж тебе запрещает... Однако ж я бы хотела тебе сказать и спросить у тебя что-нибудь важное...

Юрий. Я буду слушать... (Дарье) Ступай вон...

Марф<а> Ив<ановна>. Зачем?.. Она может слышать...

Юрий. Мне совсем не нравятся такие свидетели... Прошу вас выслать ее...

(М<арфа> И<вановна> дает знак, и она уходит.)

Мар<фа> Ив<ановна>. Знаешь ли, что твой отец наговорил мне тьму грубостей, и мы поссорились, и он едет завтра отсюда?

Юрий. Знаю-с... но что ж тут до меня касается... я сам еду с ним, если так...

Мар<фа> Ив<ановна>. Ты... с ним... едешь... ты с ума... сошел. Я тебя... не пущу.

Юрий. Вы меня не пустите? вы? — да что вы между отцом и сыном?.. разве я тот же ребенок, который равнодушно глядел на ваши поступки?.. или не знаете: между отцом и сыном один бог!.. И вы осмелились взять это место...

Мар<фа> Ив<ановна>. Так вот плоды моего воспитания!.. вот нынешняя благодарность?.. О, на что я дожила до сего времени... Юрий хочет меня оставить: в заплату всем моим благодеяниям... и никто не закроет мне глаза нежною рукой!..

Юрий. А ваша Дарья?..

Мар<фа> Ив<ановна>. И ты смеешь! неблагодарный!.. Почему ты знаешь?

Юрий (в сторону). Вот совесть?.. я только назвал, а она всё отгадала.

Мар<фа> Ив<ановна>. Говори, злодей, не я ли тебя воскормила и образовала...

Юрий. Много мук, много бессонниц стоило мне ваше образование... вы хотели поселить во мне ненависть к отцу, вы отравили его жизнь... вы... Но довольно: вы сами знаете свои поступки... и вините себя!..

Мар<фа> Ив<ановна>. Так ты точно меня оставляешь для отца, злодея, негодяя, которого я ненавижу и который за меня поплотится... для него, неблагодарный?..

Юрий. Теперь я вам ничем больше не обязан... О!.. эти слова... заплатили за всё, за всё... простите. (Уходит.)

Мар<фа> Ив<ановна> (пораженная сидит безмолвно на креслах и в ужасном смущении). Он всё знает!..

(Занавес опускается.)

Конец 3-го действия


Действие четвертое


Явление 1


(Марфа Ивановна и Дарья. Первая
на больших креслах в своей комнате.)


Марфа Ив<ановна>. Дай капель гофманских, Дашка.

Дарья. Сейчас, матушка. Что это с вами делается?..

Мар<фа> Ив<ановна>. Меня Юрий покидает... меня, которая его воспитала.

Дарья (притворно.) Во всем, матушка, воля божия видна. Стало, вам так на роду было написано, горе мыкать в старости — уж я, сударыня, над вами нынче плакала, инда глаза красны.

Марфа Ив<ановна>. Он меня покидает, оставляет, как подлую нищенку на большой дороге, — верно, это злодеи, отец да дядя, его научили...

Дарья. Вестимо, сударыня, они, да и кому ж, кроме их.

Марф<а> Ив<ановна>. Как будто не знают, что я его за это лишу имения. Уж не достанется Юрью ни гроша... хоть провались деньги мои.

Дарья. Ах! Марфа Ивановна, есть у нас поговорка, как волка ни корми, он всё в лес глядит.

Марфа Иван<овна>. Юрий меня для них покидает. Кто ж утешит мою старость. (Закрывает лицо платком и рыдает.)

Дарья. Что это вы, сударыня, себя убиваете... успокойтесь, матушка. (В сторону) Теперь я могу сделать славну штуку — заставя ее поссориться с зятем и внуком, сама их меж собой перессорю, да после, если это откроется, свалю на нее. А отняв именье у Юрья Николаича, верно, барыня мне даст много денег. Куда ж ей их девать? — сама не издержит. (К ней) Не угодно ли лечь?

Марф<а> Ив<ановна>. О!.. я никогда на тебя не роптала, боже мой, а теперь не могу...

Дарья. И то сказать правду, — как вы ни старались переманить его к себе, а всё понапрасну, уж не вы ли его ссорили с отцом, не вы ли наговаривали, не вы ли имением прельщали Никол<ая> М<ихалыча>, если он оставит сына у вас, — нет-таки — не удержали молодого барина.

Марфа Ив<ановна>. А не ты ли мне всё это советовала, не по твоим ли словам я поступала? — право, если <бы> мы не хитрили, гораздо бы лучше шли все дела мои...

Ты, дьявол, мне жужжала поминутно про эти адские средства, ты... ты хотела моей печали и раздора семейственного...

Дарья (кланяясь). Власть ваша... а мое дело холопское; могу ли вам советовать? если вы послушаетесь моих глупых речей, так это вашей же милости... Да и какая же мне прибыль ваше горе... вот хоть теперь вы плачете, матушка, и я плачу, — разве мне легко по ночам-то не спать, сударыня... нет-с — мы, вся дворня, только и молим господа об вашем спокойствии, только и блюдем что ваше здоровье... (Молчанье.)

Марф<а> Ив<ановна>. Не знаешь ли, какое в моем положении средство осталось? как помочь?..

Дарья (подумав). Средств много... да вряд ли одно из них вашей милости пондравится...

Марф<а> Ив<ановна>. Нужды нет, говори всё, смело.

Дарья. Просить прощенья у Николай Мих<алыча> и уговорить, чтобы он остался, так же как и Юрия Николаича, а после второго можно как-нибудь и совсем оставить, притворясь больной... Тогда он уж не поедет в Неметчину.

Марф<а> Ив<ановна>. Ох, нет, это не удастся... они нам уж не поверят... да к тому ж мне просить прощенье у зятя? мне? — я разве девчонка перед ним?

Ни за что, ни за что в свете. (Молчание.) Нет ли другого способа?..

Дарья. Насильно удержать.

Марфа Ив<ановна>. Нельзя. За это ответишь.

Дарья (кинув пронзительный взгляд). Клевета!

Марф<а> Ив<ановна>. Клевета? Что это... клевета? — как, объясни...

Дарья. Это, сударыня, последнее средство...

Марф<а> Ив<ановна>. Говори же скорей...

Дарья. Надобно, думаю так, поссорить Юрья Николаича с батюшкой его, тогда он поневоле к вам оборотится, вы же приласкайте его... говорится, что если человек тонет, так готов за плывущую траву ухватиться. Тут же, как молодой барин будет в отчаянье, можно у него выманить честное слово — а на его слово и подозрительный жид рад будет положиться. Нечего сказать!..

Марфа Ив<ановна> (в смущении). Полно-полно — да как нам поссорить их?.. где средство?

Дарья. Я сказала уж, сударыня: клевета!

Марф<а> Ив<ановна>. Да как это...

Дарья. Надо довести до ушей Ник<олай> Мих<алыча>, будто бы Юрий Ник<олаич> вам говорит одно, а ему другое, — вот и дело с концом-с. Другого средства навряд кто найдет...

Марф<а> Ив<ановна>. Я тебе это дело препоручаю, Дашка... и берегись, если его испортишь!..

Дарья (подумав). Вот что мне кажется, Марфа Ивановна, — мы этак их перессорить-то перессорим, а Юрий Ник<олаич> всё вас покинет.

Марф<а> Ив<ановна>. Как... отчего? Стало быть, этот способ не годится.

Дарья (в сторону). Решительная минута. (Ей) Другого средства нет.

Марф<а> Ив<ановна>. Мне надо непременно Юрьюшку в руки... я без него жить не могу.

Дарья. Право, это вам так только кажется-с...

Мар<фа> Иван<овна>. И ты против меня.

Дарья. Как можно, сударыня. А я говорю, что нам не удастся перехитрить Волиных... а если удастся, так что пользы; молодой барин вас не успокоит больше... уж кончено... только вас же станет укорять, вам же беспокойства...

Марф<а> Ив<ановна>. Я хочу...

Дарья. Как угодно, матушка, я готова на все ваши приказания.

Марфа Ив<ановна> (в сторону). Однако ж она правду говорит — внук всё знает, так мне только на совесть свинец, если он будет жить в моем доме да укорять меня, — бог с ним. (Дарье) Ну, я с тобой соглашаюсь, видно, мне суждено промыкать старость сиротой — весело зато прежде живала. Однако ж мне хочется им отомстить!

Дарья (в сторону). Подействовало. (Ей) Да мое для мщенья лучшее средство.

Уж наказанья Юрью Николаичу лучше не будет — у него негде будет головы преклонить, как разве на улице... да и Ник<олай> Михалычу будет жутко... много крови у них обоих попортится...

Марф<а> Ив<ановна>. Я хочу видеть их мученья... месть... месть!.. злодеи, прости, боже, мое согрешенье... не в силах, мать богородица и святые угодники — простите мне... поеду в Киев, половину именья отдам в церковь, всякое воскресенье 10-тифунтовую свечу перед каждым образом поставлю... только теперь помогите отомстить... теперь простите мне!.. (В расслабленъе) Капель... Дашка! — дурно!..

Дарья (подает). Так я нынче же начну дело... только, сударыня, не беспокойтесь, не огорчайтесь... весь дом на вас не наплачется...

Марф<а> Ив<ановна>. Как не огорчаться...

Дарья. Ваша воля будет исполнена, матушка...

Марф<а> Ив<ановна>. Моя воля!.. ах!.. послушай, — ты так поступай, чтобы никто не знал...

Дарья. Слушаю-с... уж я...

Мар<фа> Ив<ановна>. То-то же!.. Отведи меня на постель. (Дарья ее доводит до двери.) Да послушай — поди возьми шкатулку... а я уж сама дойду с палкой. (Уходит.)

Дарья (берет шкатулку, вернувшись). Ха! ха! ха! теперь рыбки попляшут на сковроде... Эта старуха вертится по моему хотенью, как солдат по барабану... Я теперь вижу золотые, серебряные... ха! ха! ха!.. в руке моей звенят кошельки... без них ведь я буду хозяйкой здесь... барыня-то слаба: то-то любо!.. Не дай бог, однако ж, чтоб умерла... при ней-то мне тепло... а тогда... придет дело плохое за все мои козни, особливо если они откроются... мне скажут, грех тяжкий эти сплетни, бог накажет... как бы не так... я слыхала от господ старых, что если на исповеди всё скажешь попу да положишь десять поклонов земляных — и дело кончено, за целый год поправа. Да и что за грех — штука теперешняя, я не понимаю, — поссорить отца с сыном — не убить, не обокрасть... помирятся... ведь... экая важность поссорить отца с сыном... хи! хи! хи! (Хочет идти в комнату госпожи с ларчиком, но на пути останавливается.) Да! я позабыла подумать, как распустить мои ложные вести... (Подумав) Всего лучше чрез людей Василья Мих<алыча>, как ненарошно. А он, узнав, не помешкает объявить приятную весточку братцу своему. (Уходит.)


Явление 2


(Сад, день. Декорация последней сцены 2-го действия.)
(Юрий входит... расстроенный вид.)


Юрий. Дурно кончаются мои дни в этой деревне... последние дни... какие сцены ужасные... мое положение ужасно, как воспоминанье без надежд... чрез день... мы едем... но куда. Отец мой имеет едва довольно состояния, чтоб содержать себя... и я ему буду в тягость... в тягость... О! какую я сделал глупость... но тут нет поправки... нет дороги, которая бы вывела из сего лабиринта... (Молчание.) Что я говорю?.. нет, моему отцу я не буду в тягость... лучше есть сухой хлеб и пить простую воду в кругу людей любезных сердцу... нежели здесь веселиться среди змей и, пируя за столом, думать, что каждое роскошное блюдо куплено на счет кровавой слезы отца моего... это ужасно... это адское дело... (Слышен разговор.) Но кто идет в аллее — две тени... Заруцкий... его мундир... а это... Элиза... нет, нет... это Любовь... отчего сердце мое так молотком и бьется, будто бы хочет выскочить. Что всё это значит? Опять искушенье — опять. (Прячется.)

(Меж тем Любовь и Заруцкий входят в полном разговоре и останавливаются, так что ему нельзя слышать слов, но можно видеть, не будучи примечену.)


Явление 3


Заруцкий. Умоляю вас. Сделайте меня счастливым. Вы не знаете, как горячо мое сердце пылает, если вы никогда не любили, — но если когда-нибудь Купидон заглядывал в ваше сердце... то судите по себе. Во имя того юноши, который мил вам, заклинаю вас, приведите ее сюда...

Любовь. Вы слишком дерзки, сударь... почему вы знаете, люблю ли я кого-нибудь... поймали меня в саду, нечаянно — и не даете мне покоя. Думаете: я не могу острамить вас, велеть прогнать или пожаловаться папеньке... другая бы этого не сделала... и то для того, что вы приятель Юрья Николаича.

Заруцкий (в сторону). Хорошо! (Ей) Именем его заклинаю вас. (Становится на колени.). Заклинаю вас, выведите Элизу... вы будете тут...

Юрий (за деревом). И она может терпеть это... злой дух испортил ее сердце... о! (Стонает.)

(Заруцкий берет ее руку.)

Довольно!.. пистолеты будут готовы в минуту... и (с дикой радостью) он мне поплотится своим мозгом. (Уходит.)

Любовь (в сторону). Если бы он не был таков, как Юрий, мог ли бы он быть его другом: а он меня сделал такой счастливой; зачем же завидовать сестре. (Ему) Дайте мне вторично слово во зло не употребить снисхождения Элизы.

Заруцкий. Клянусь.

Любовь. Я не нуждаюсь в ваших клятвах, дайте мне только честное слово. Но я не хочу насильно его у вас вырвать; пускай это будет добровольно.

Заруцкий (вставая). Мое гусарское слово.

Любовь. Точно? Ну я согласна! — только чур, помнить уговор. (Убегает.)

Заруцкий. Ну вот и мои дела приходят к окончанью — это славно — что за важность, если я изменю своему слову: женщины так часто нас обманывают, что и не грешно иногда им отплатить тою же монетою. (Закручичивая усы) Элиза эта преинтересная штука, хотя немного кокетится, — да это ничего. Первое свиданье при свидетелях, а второе tete-a-tete9. Можно отважиться — а если нет, ну так можно жениться, — впрочем, мне этого не очень хочется. Гусарское житье, говорят, повеселее.

(Юрий быстро входит с пистолетами.)


Явление 4


Юрий. Господин офицер...

Заруцкий. Мой друг!..

Юрий. Так вы меня называли прежде.

Заруцкий. И теперь, надеюсь.

Юрий (подает ему пистолет). Вот наша дружба.

Заруцкий. Как? что это значит?

Юрий (отвернувшись). Берите.

Заруцкий. Я не хочу! — растолкуй мне, за что и на что?.. я не возьму... может быть, ошибка... и за это, черт возьми... я не стану с другом стреляться.

Юрий (с горьким тоном). Трус...

Заруцкий. Ты, брат, с ума сошел или шутишь. (Отталкивает подаваемые пистолеты.)

Юрий (в сторону). Если он меня убьет, она ему не достанется; если я его убью... О! мщенье!.. она ему никогда не достанется, ни ему, ни мне... пусть так... теперь я понимаю, отчего он не хочет стреляться, — он не хочет ее лишиться... Как желал бы я быть на его месте. Смерть ему, похитителю последнего моего сокровища, последнего счастья души моей... смерть и проклятье!.. (Ему) Трус, слабодушный ребенок... не тебе быть гусаром, ты способен стоять на коленках пред женщинами... ха! ха! ха!.. Стыдись, мямля, бери-ка пистолет.

Заруцкий (подходя). Так Юрий в самом деле не шутит?

Юрий (показывая на оружие). Моя последняя шутка здесь... (Кидает один пист<олет> на землю.)

Заруцкий. О! это много для шутки. (Подымает пистолет.) Мы стреляемся здесь!..

Юрий. В самом деле?.. Небо или ад мне послало это блаженство? благодарю тебя, мой помощник...

Заруцкий. Только ты мне должен объяснить...

Юрий. Дай честное слово, что будешь стреляться.

Заруцкий. Вот оно!..

Юрий. Ты похитил у меня ее сердце, сердце той... что была сейчас здесь... да!.. этого... кажется, довольно, слишком для меня довольно.

Заруцкий. Я очень рад, что это так, ибо ты ошибаешься... выслушай только.

Юрий. Я не слушаю... я не верю ничему больше на свете, этот миг переменил мое существованье...

Заруцкий. Да я не стану без того стреляться...

Юрий (с дикой радостью). А твое честное слово?

Заруцкий (в сторону). Проклятое честное слово...

Юрий. Стреляй!

Заруцкий. Я готов. (Про себя) Выстрелю на воздух!

Юрий (в сторону). Может быть, он еще не виновен, может быть, она меня обманула... разве он не имел права ее любить, если был любим... однако ж это требует крови, крови... пускай моя кровь прольется. (Берет его за руку.) Будем стреляться друзьями...

Заруцкий. Что это? откуда эта перемена?

Юрий. Позволь мне умереть твоим другом.

Заруцкий. К чему ж стреляться?

Юрий. Ах!.. я хочу умереть или тебя убить, тайна тяготит мое сердце... короче: я должен с тобою стреляться...

Заруцкий. Но какая тайна?

Юрий. О нет! не испытывай меня... не принимай участия, его не должно для меня существовать... не срывай покрова с души, где весь ад, всё бешенство страстей... позволь, лучше позволь мне тебя обнять в последний раз. (Обнимает.) (Поднявшись) Так, всё кончено... я сделал должное... последняя слеза всех моих слез, свинцовая слеза моих страданий упала ему на грудь... ее, может быть, пробьет мой свинец; что ж?.. он будет тогда счастливей меня. (К нему) Добрая ночь, друг... а попы нам отпоют вечную память. (Становятся.)

Заруцкий (наводит пистолет). Раз... два...

Юрий. Постой!..

Заруцкий. На что!..

Юрий. Ты должен мне клясться, что если я буду убит... то ты ее больше ни разу не обнимешь... что ты кинешь ее навсегда... Заруцкий!.. Заруцкий!.. не забудь, что мы еще друзьями... ты должен отомстить меня... Я для тебя всё сделал, что нужно. У меня в кармане бумага, где написано, что я сам застрелился... а ты беги! беги!.. совесть не должна тебя мучить: она всему виною...

Заруцкий. Твой ум расстроен: ты не знаешь, про кого говоришь...

Юрий. Не говори, не оправдывай ее: она черна как сажа... Не эта ли девушка клялась в любви на груди моей, не здесь ли хранится ее клятва?.. Я преклонял мои колена, как перед ангелом, ангелом невинности, — боже всемогущий, прости, что я оклеветал твое чистейшее творенье!..

Заруцкий. Коли дело делать, так скорей, нам могут помешать...

Юрий (в задумчивости). Какой адский дух толкнул меня за это дерево... зачем я должен был увидеть обман, мне приготовленный, зачем, выпивая чашу яда, мне должно было узнать о том, — в ту минуту, когда напиток уже на языке моем... Может быть, без этого я бы скоро ее разлюбил или провел месяцы наслажденья спокойного, на груди изменницы, — но теперь, теперь, когда я сам видел... теперь... змея ревности клубится в груди моей... ненависть пожирает мою душу... я должен отмстить за оскорбленное мое сердце...

Заруцкий. Волин! готовься!..

Юрий (не слышит). Ужели это была необходимость; ужели судьбе нет другого дела, кроме терзать меня... она знает, что человек слабее ее: ты, грудь моя, бывшая всегда жертвенник одних высоких чувств... окаменей подобно ее сердцу... пускай на тебе дымится мщенье... О! для чего в первые минуты любви закрыты от нас муки ревности?.. Но он, он... мой друг; ах! зачем! я б роздробил его череп... теперь я должен умереть... и что для меня жизнь, что снова блеснет разочарованной душе двадцатилетнего старика, (подумав) так я стар... довольно жить!..

Заруцкий (бьет его по плечу). Теперь не время размышлять... или ты боишься?..

Юрий (как от сна). Я готов! (Оборачивается и открывает лоб.) Дай я буду считать... когда скажу: три... спускай... раз, два (останавливается)... не могу... чудо! сердце охладело... слова не льются... но я возьму верх.

(Слышен крик. Вбегает Любовь.)


Явление 5


Любовь (подбежав к Юрию, видит пистолет). Ах!.. что это такое...

Юрий (отходя прочь). Ничего!..

Любовь (к Заруцкому). Ради неба!.. что это значит! (Молчание.) Даже вы не хотите мне сказать... (К Юрию) Зачем эти пистолеты!.. и ствол к тебе...

Юрий (язвительно). Спроси у него... у этого гусара в золотом ментике и с длинными усами, он и теперь лучше удовлетворит твоему желанью, чем я.

Любовь (с нежным укором). Юрий! зачем такой холодный тон... как ты скоро переменился...

Юрий (в сторону). О, непостижимое женское притворство. (Ей) Оставьте меня.. я сказал вам, спросите у Заруцкого!..

Заруцкий (подходит к Юрию). Нам помешали — итак, до завтрашнего... (Уходит.)

Юрий. Как знать, что будет завтра?.. может быть, я буду счастлив, может быть, я буду лежать на столе... (Любови) Что вы не пошли за ним, он вас любит больше меня...

Любовь. Какая холодность — но мы теперь одни, растолкуй мне эту тайну, умоляю тебя самим богом...

Юрий. Не им ли ты клялась любить меня...

Любовь. Я сдержала мою клятву.

Юрий. Я и позабыл, что она не клялась любить меня одного... быть может, она права; кто знает женское сердце, — говорят, оно способно любить многих вдруг...

Любовь (с грустью). О! как ты несправедлив...

Юрий. Против тебя? я несправедлив?.. и ты можешь так равнодушно говорить... как будто... о, трепещи, если я докажу тебе.

Любовь. Чего мне бояться? Совесть моя чиста...

Юрий. Ее совесть? Ад и проклятье... Я тебя любил без всякой цели, но это благородное чувство впервые обмануло меня. За каждую каплю твоей крови я был готов отдать душу; за один твой веселый час я заплатил бы целыми годами блаженства... и ты... мне изменила!..

Любовь. Как?.. такая клевета, ужасное подозренье вышло из твоего сердца?.. Не верю! ты хотел испугать меня. (Берет его за руку.) Ты шутишь... о, скажи: ты шутишь!.. Юрий! перестань; я не... вынесу... этого...

Юрий (в бешенстве). И ты не стыдишься перед этими деревами, перед цветами, растущими вокруг, пред этим голубым сводом, которые были свидетелями наших взаимных обещаний... посмотрите, дерева, с какой адской улыбкой, притворной невинностью она стоит между вами, недвижна, как жена Лотова... взгляни и ты, девушка, на них... они качают головами, укоряют тебя, смеются над тобой... нет... надо мной они хохочут... слышишь, говорят: безумец, как мог ты поверить женщине, клятвы ее на песке, верность... на воздухе... беги, беги, уже зараза смертельная в крови твоей... беги далеко, из родины, где для тебя ничего больше нет... беги туда, где нет женщин... где ж этот край благословенный... пущусь искать его... стану бродить по свету, пока найду, и погибну... где?.. лишь бы дальше от нее... а то мне всё равно! — простите, места моего детства, прости, любовь, надежда, мечты детские... всё свершилось для меня... (Хочет бежать, Любовь, как пробудившись, вдруг останавливает его.)

Любовь. Остановись, на минуту!.. не погуби невинную девушку. (Жалобно) Слушай, жестокий друг: клянусь, в первый раз клянусь всем страшным для меня, что я тебя одного любила и люблю!.. чего тебе еще больше; неужели и эти слова тебя не уверяют? Юрий!.. отвечай мне ласково, иначе ты убьешь меня. (Сильнее прижимает к себе его руку.)

Юрий (почти не слыхав ее слов). Какой сильный дух остановил меня? отчего я еще здесь... Моя голова пылает, мысли мешаются, (старается вырваться) пусти... пусти.

Любовь. Юрий! не пущу тебя, пока ты не признаешь меня невинною, до тех пор смерть не оторвет меня от ног твоих; я обниму колени, если ты отрубишь руки, я зубами стану держаться, позволь мне тебе всё объяснить!..

Юрий (холодно). Вы справедливы...

Любовь. Ты говоришь не от сердца.

Юрий. Ты невинна, непорочна... пусти меня...

Любовь (пускает слабже его руку, но Юрий не выдергивает свою, и она остается). Помнишь ли ты прошедшее? — ты сам признавался, что моя нежность сделала тебя счастливейшим человеком, я верю, ибо люблю тебя со всем пламенем первой страсти... вспомни, что ты мне рассказывал давно уже; ты говорил, что предмет первой любви твоей своею холодностью сделал твой характер мрачным и подозрительным, что с тех пор твое сердце страдает от нанесенной язвы... (Юрий глядит в сторону, дабы скрыть смущение.) А ты губишь первую любовь бедной девушки... суди по себе... ты сделался мрачен, а я не перенесу этого...

Неужели ты такой эгоист, что почитаешь себя одного с чувством и душою... О Юрий, ты так обманул меня; ты говорил о привязанности своей ко всему миру, ко всем людям, а ныне не имеешь сожаления к бедной девушке...

(Юрий в сильном смущении.)

Но ты плачешь... о, не верю, что ты совсем меня отвергнул, нет, я еще любима, — не верю твоей холодности, она пройдет, ревнивый мужчина!.. видишь: я у ног твоих прошу пощады: люби меня... выслушай оправданье...

(С рыданьем упадает перед ним и обнимает его колена, Юрий в сильном движенье; рыданья останавливают вырывающиеся слова; он плачет.)

Юрий (дрожащим голосом). Прочь, прочь... сирена... прочь от меня...

Любовь (встает и поднимает глаза к небу. Тихо). О боже! боже мой!..

Юрий (отошед в сторону). Слабость! слабость! Она мне напомнила про первую любовь, про первые муки душевные — и я заплакал; но она не тверже меня духом; я заставлю ее, бледнея и дрожа, признаться в измене... (Молчание.) Я не знаю, она еще так много власти имеет надо мною, что надо призвать всю твердость, чтоб совершенно окаменеть... так, я не должен иметь ни малейшей жалости к прекрасному личику этому... я желал бы ее сделать безобразною, чтобы совершенно истребить из груди любовь. (Берет пистолет и подходит к ней.) Видишь ли это оружие... я могу чрез одно пожатие пальца превратить тебя в окровавленный труп... видишь. (Прицеливается.)

Любовь. Стреляй, если можешь...

Юрий (бросает пистолет. С досадой). Женщина!

Любовь. Неужели думаешь, что я дорожу теперь жизнью... нет, я никогда не наслаждалась ею и умею не бояться убийцы. (Опускает снова в задумчивости голову и руки.)

Юрий (мрачный, приближается к ней). Наши сердечные связи расторгнуты, виновна ты или нет. Я не буду любить тебя, я не могу, если б даже и хотел... (Глядит ей пристально в глаза и берет руку.) Вот перстень, который ты мне дала недавно: возвращаю его тебе, как ненужного свидетеля любви моей. Возьми его назад. Я еду из родины в чужие края, ничто больше здесь меня не задержит... (Тронутый) Благодарю тебя за лучшие часы моей жизни и ни за что не укоряю. Ты показала, что можно быть совершенно счастливу у сердца нежной женщины и что это блаженство короче всех блаженств... (Жмет руку ей.) Благодарю тебя, Любовь!.. (Молчание. После чего Юрий с жаром продолжает) О друг мой! оставь свое бесполезное упрямство. Ты меня не разуверишь, ибо я сам всё видел... но... признайся чистосердечно, что ты виновна, тогда, быть может, я снова полюблю тебя...

Любовь (гордо). Нет! я на свою честь не буду клеветать... Впрочем, мое признанье было б бесполезно, если б я была в самом деле виновна пред тобою...

Юрий. Итак, ты не хочешь...

Любовь (твердо). Не могу и не должна!..

Юрий. Прощай. (Идет, но ворочается.) Дай мне последний поцелуй. (Берет ее руки.) Прощай, Любовь, прощай надолго!.. (Целует ее в губы.) (В восторге) Нет! нет! эти уста никогда не могли быть преступными, я б никому не поверил, если б... проклятое зренье!.. Бог всеведущий! зачем ты не отнял у меня прежде этого... зренья... зачем попустил видеть, что я тебе сделал, бог!.. О! (с диким стоном) во мне отныне нет к тебе ни веры, ничего нет в душе моей!.. но не наказывай меня за мятежное роптанье, ты... ты... ты сам нестерпимою пыткой вымучил эти хулы... зачем ты мне дал огненное сердце, которое любит и ненавидит до крайности... ты виновен!.. Пусть гром упадет на меня, я не думаю, чтоб последний вопль давно погибшего червя мог тебя порадовать... (В отчаянье убегает.) (Молчание.)

Любовь (оглядывается). (Жалобно) Он ушел! О, я несчастная девушка!.. (Упадает в слабости на скамью дерновую.)

(Занавес опускается.)

Конец 4-го действия


Действие пятое

Явление 1


(Комната Николая Михалыча, сундуки
и чемоданы готовы к отъезду.)


Васи<лий> Мих<алыч> (входя, слуге, который идет за ним). Что? что? не может быть; неужели это правда?

Слуга. Точно так-с...

Васи<лий> Мих<алыч>. Так, так, мне самому это всё казалось... экой шельма... поди позови брата сюда моего... экое несчастное дело! (Уходит слуга.) Ну как объявить ему теперь — просто, да, просто — надобно за один раз кончать эти сплетни. (Садится.) Надобно порядком распечь племянника моего — экую он заварил кашу — однако я пощажу его немного.

Молодость! всё молодость! хотя это такой порок, от которого всякий день мы исправляемся, — может быть, он и не совсем так говорил, или что-нибудь да не так тут есть... впрочем, я не думал бы никак, чтоб Юрий дошел до такой низости, если б (в задумчивости опускает голову)... Ба! что это за записка: Ma chere10... это любопытно. (Подымает записку — вдруг вскакивает в изумлении и долго молчит, смотря на записку, потом с досадой говорит) Как... к Любови — к моей дочери любовное письмо — свидание... Юрий... нет, этого я не стерплю. (Молчание.) Видно, это давно написано, потому что на полу валяется, как всё старое. (Молчание.) Ну, говори, что я несправедливо делал, любя дочерей моих неодинаково... Я наперед как предчувствовал это... вот Лизушка такой штуки не сделает... с братом двоюродным любовное свиданье — где это на свете видано...

О! я ему отомщу; будет теперь меня помнить. После этого чего нельзя от него ожидать, от обольстителя двоюродной сестры!.. (Ходит взад и вперед.) Однако припрячу записку до случая. (Кладет в карман.) Но вот и брат идет, кажется...


Явление 2


(Николай Михайлович входит.)

Ник<олай> Мих<алыч>. Что это, брат, такое, что опять за важное дело. У меня, право, их теперь так много, что не знаю, куда с ними деваться.

Вас<илий> Мих<алыч>. Да дело немаловажное, касающееся до тебя и до твоего сына.

Ник<олай> М<ихалыч>. М<арфа> Ив<ановна> что-нибудь еще хочет сочинить, не правда ли?

Вас<илий> Мих<алыч>. Нет, до нее тут ничего не касается.

Ник<олай> Мих<алыч>. Эх, братец! так что же тут может быть важного? Ты меня только оторвал от занятья... об этом после можно поговорить.

Вас<илий> Мих<алыч>. То-то нельзя...

Ник<олай> Мих<алыч>. Что же это?..

Вас<илий> Мих<алыч>. Твой сын...

Ник<олай> Мих<алыч>. Мой сын — лучший из сынов. Благороден, справедлив, хотя мечтателен, и меня любит, несмотря на все происки старух...

Василий М<ихалыч>. Хм! хм! хм!

Ник<олай> Ми<халыч>. Что ты так смотришь? Неужели кто-нибудь может сказать нет?

Вас<илий> Мих<алыч>. Нет! не то чтобы не любил совсем; а это еще подлежит сомнению.

Ник<олай> Мих<алыч>. Как сомнению? что это! Неужели ты так об нем думаешь? братец!

Василий Мих<алыч>. Да думаю... и, может быть, ты сам скоро начнешь думать.

Ник<олай> Мих<алыч>. По крайней мере он до сих пор не подал мне повода почитать его бесчестным человеком.

Вас<илий> Мих<алыч>. Вот видишь: есть люди, которые умеют так скрыть цель свою и свои поступки, что...

Ник<олай> Мих<алыч>. Братец! Юрий не из таких людей...

Васил<ий> Мих<алыч>. Человек неблагодарный не может быть хорошим человеком.

Ник<олай> Мих<алыч>. В нем этого нет...

Вас<илий> Миха<лыч>. А как есть? Разве Марфа Ивановна не воспитала его, разве не старалась об его детстве, разве не ему же хотела отдать всё свое имение, а он — оставит — ну, да это для отца, — да как поступает с ней; со стороны жалко смотреть, — груб с нею, как с последней кухаркою...

Ник<олай> Мих<алыч>. Что же из этого всего ты хочешь вывесть!.. Ради бога объяснись!..

Василий Мих<алыч>. А то хочу вывесть, что он, обманув ее, может обмануть и тебя. Видишь: тебе кажется, что он с ней так дурно поступает, ее оставляет, про нее дурно говорит... а кто знает, может быть, и ей он на тебя бог знает как клевещет.

Ник<олай> Мих<алыч>. Стыдись! — это всё одни несправедливые подозрения! — помилуй! что ты делаешь?

Вас<илий> Мих<алыч>. Я хочу тебе открыть глаза из одной дружбы к тебе, и у меня, поверь, не одни подозрения — без доказательств не смел бы я говорить.

Ник<олай> Мих<алыч>. Да тут нет доброго смысла, братец!..

Вас<илий> Мих<алыч>. Отчего же?

Ник<олай> Мих<алыч>. Ну ты, верно, согласишься, что Юрий умен!

Вас<илий> Мих<алыч>. Глупый человек не может быть так лукав!..

Ник<олай> Мих<алыч>. Итак, согласен! Какая же тут цель? Он должен бы был понять, что эти сплетни, как ты говоришь, ни к чему не послужат!

Вас<илий> Мих<алыч>. То-то и дело: он умен, потому-то я еще и не совсем дошел до цели. А в том, что я теперь тебе расскажу, — я уверен.

Слушай же: вчерась, в ее комнате, он говорит своей бабке: довольны ли вы теперь моей привязанностию! вам тяжко присутствие моего отца! я ему про вас наговорил, он с вами побранился — и теперь вы имеете полное право ему указать порог...

Ник<олай> Мих<алыч>. Ужасное бесстыдство...

Вас<илий> Мих<алыч>. Да — но это не всё...

Ник<олай> М<ихалыч>. Что еще может быть ниже этого!... но нет, не верю... не верю... кто слышал это? (Берет его сильным движением за руки.) Отвечай, кто слышал?.. кто?

Вас<илий> Мих<алыч> (в сторону). Беда! надобно солгать. (Ему) Я — я слышал... право я...

Ник<олай> Мих<алыч>. Непостижимый случай. Сын... не могу подумать этого — изверг!..

Вас<илий> Мих<алыч>. Успокойтесь!.. успокойтесь...

Ник<олай> М<ихалыч>. Мне успокоиться? Ха-ха!.. (Звонит, человек входит.) Сына моего пошли. Сию минуту отыщи его, хотя б он был у самого черта... слышишь. (Ходит взад и вперед по комнате.)

Вас<илий> Мих<алыч>. Но я тебя прошу, братец, поменажируй, поменажируй его... пожалоста, — ведь я так только тебе сказал, а не для того, чтобы сделать из этого целую историю... пощади его, ведь он еще молод, видишь ли... братец...

Нико<лай> Мих<алыч> (в бешенстве). Никогда — никогда — мне его пощадить — нет — я ему дам нагонку — кто б подумал — такое злодейство... хотя бы капля совести — ничего! До тех пор меня обмануть... О! он дорого мне это заплотит... (Ходит взад и вперед.)

Вас<илий> Мих<алыч> (в сторону). Вот, кажется, и Юрий идет сюда — сяду на это кресло и, как ни в чем не бывало, стану слушать. Да я б желал, чтоб ему хорошенько досталось, — ведь видно, что родства не знает. Любовное свидание с моей дочерью! Боже, боже мой! экая нынче молодежь! Ну ж, я ему отплатил! В таких случаях солгать простительно! (Садится возле стола.)


Явление 3


(Прежние и Юрий (входит тихо).)

Юрий. Вы меня спрашивали, любезный батюшка?

Ник<олай> Мих<алыч> (в сторону). Любезный! я ему задам такой любезности, что он будет помнить.

Юрий (ближе). Батюшка! что вам угодно?..

Ник<олай> Мих<алыч> (оборачиваясь. Сердито и строго). Кажется, вам бы можно со мной поучтивее обращаться...

Юрий (в удивлении отступает назад).

Вас<илий> М<ихалыч> (в сторону). Идет хорошо покуда.

Николай Ми<халыч>. Кто тебе велел сюда прийти?

Юрий (всё еще смотрит на него).

Николай Ми<халыч>. Повторяю, зачем ты сюда пришел?

Вас<илий> Мих<алыч>. Да ведь ты, братец, за ним, кажется, посылал!..

Ник<олай> Мих<алыч>. Знаю сам. Да я хочу, чтобы он отвечал... (С презреньем) Видишь, как смотрит, точно бык. (Юрию) Что ты молчишь, негодяй?

Юрий. Что такое?.. но вы, верно, шутите, батюшка, перестаньте, прошу вас; нынче такие шутки мне слишком тяжело легли на сердце... кончите...

Ник<олай> Мих<алыч> (сердито). Смотри, пожалуста, — я с ним шучу!.. нет, серьезно говорю, сударь, что ты негодяй, скверный человек.

Юрий (горячо). Батюшка, я не заслужил этого!

Ник<олай> Мих<алыч>. Ты заслужил больше... ты стоишь, чтоб я тебя прибил... и еще больше.

Юрий (гордо и с увеличивающимся жаром). Вспомните, что я уже не ребенок... не доведите меня до крайности, моя голова довольно нынче разгорячена... Я невинен, ручаюсь честью!.. но за себя не всегда могу отвечать!.. не...

Ник<олай> Мих<алыч> (прерывает). Отец всегда имеет право над сыном... а ты хочешь идти против меня, неблагодарный?..

Юрий. Так, я неблагодарен, только не к вам. Я обязан вам одною жизнью... возьмите ее назад, если можете... О! это горький дар...

Ник<олай> Мих<алыч>. Что ты хочешь сказать этим...

Юрий. Для вас я покидаю несчастную старуху, хотя мог бы быть опорой последних дней ее... Она мне дала воспитание, ухаживала за моим детством, ей обязан я пропитаньем, богатством, всем, что я имею, кроме жизни... и в несколько дней я ее приблизил к могиле... К ней я неблагодарен... я не должен был смотреть на ваши распри: обязанность человечества должна была занять мое сердце... но для вас я сделал великое преступление... и вы меня обвиняете, вы, мой отец... нет, это свыше границ возможного!..

Ник<олай> Мих<алыч>. Ты можешь так бесстыдно лгать, лицемер... ты, который своими низкими сплетнями увеличил нашу ссору, который, надев маску привязанности, являлся к каждому и вооружал одного против другого, через которого я как последний нищий выгоняем из этого дома... несчастный; если б я это знал, я б тебя удушил при твоем рожденье, чтоб никогда глаза мои не видали такого чудовища!..

Юрий (бросается к ногам его). Ради всего страшного, не продолжайте, отец мой!.. я почти понимаю, что вы хотите сказать... клевета... клевета... всё клевета... не верьте никому... кроме мне... я вас люблю, я это доказал...

Ник<олай> Мих<алыч>. Змея...

Юрий. Рассмотрите, узнайте... но берегитесь меня доводить до отчаяния: я невинен!..

Ник<олай> Мих<алыч>. Я всё знаю... теперь поздно твое коварство. Тебе не удалось нынче. Сквозь этот огорченный вид невинности, сквозь эти бледные черты я вижу адскую душу... отрекаюсь от нее: ты больше мне не сын... прочь, прочь отсюда с твоим наследством. Ты мне золотом не заклеишь язык... я всё тебя отвергну, хотя б с тобой были миллионы... такое коварство... почти отцеубийство, если не хуже, потому что я тебя любил... и в таких молодых летах... прочь, прочь... я не могу слышать тебя близко!.. Мое состояние самое опасное, может быть, и скоро совсем разорюсь... буду просить милостыну... но верь мне, даже не подойду к твоему окошку... я не захочу встре<тить> на нем печать моего проклятья... сердце мое тогда бы облилось сожаленьем... я этого не хочу — прочь!..

Юрий (вздрагивает при слове проклятье и, быв прежде в ужасном движении, вдруг становится как окаменелый).

(Молчание.)

Васил<ий> М<ихалыч> (подходит к брату). Не довольно ли? Посмотри, как он бледен... как мертвец.

Ник<олай> Мих<алыч>. Так его и надо... нужды нет!.. он еще может раскаяться...

Юрий (вдруг с диким смехом). Ха! ха! ха!.. отец проклял сына... как это легко... Посмотрите, посмотрите, посмотрите на это самодовольное лицо... посмотрите на эти спокойные черты: этот отец проклял сына!.. (Уходит в сильном, но молчаливом отчаянии.)


Явление 4


(Прежние без Юрия.)

Ник<олай> Мих<алыч>. Он ушел?..

Вас<илий> Мих<алыч>. Кажется, братец, кажется.

Ник<олай> Мих<алыч>. Я так утомился, мне надобно отдохнуть... о, не дай бог иметь такие дни в жизни никакому отцу.

Вас<илий> Мих<алыч>. Ты прав, братец... не дай бог...

Ник<олай> Мих<алыч> (уходит).


Явление 5


Вас<илий> Мих<алыч> (один). Уж досталось тебе, негодяй... Если я б еще последнее сказал да представил это письмо, так не то бы еще было — да так уж пожалела моя душа...

Теперь пойду, однако ж дочку свою не стану еще бранить... будет время... и без нас здесь шуму и горя довольно... ох, ох! ох!.. (Уходит за братом своим.)


Явление 6


Дарья (которая подслушивала за противоположной дверью, выходит на цыпочках). Всё кончено — слава богу, мне удалась эта, как многие другие, однако лучше этой еще ни одной не могу запомнить. Так прекрасно через людей передала я свою выдумку Вас<илию> Мих<алычу> — а тот сдуру и поверил... Ну ж мне будет благодарность от госпожи моей... денег-то, денег-то... а уж этот Волин, зажгла я его хоромы, и морем не потушит... теперь всё наше... хоть заране молебен святым угодникам служи... Однако ж потороплюсь объявить свою новость барыне... добро вам, незваные гости!


Явление 7


(Дарья хочет уйти, но встречается в дверях с Марфой Ивановной.)

Марф<а> Ив<ановна> (входит с палкой). Дашка! Дашка! что тут случилось! скажи скорей! я слышала шум... вижу радость на твоем лице... что такое? Дашка! подай стул...

Дарья (подвинув стул). Что случилось, сударыня?..

Марфа Ив<ановна>. Ну да! говори же.

Дарья. Что случилось?!..

Марф<а> Ив<ановна>. Какое дурацкое эхо!.. отвечай же скорей.

Дарья. Случилась маленькая комедь между батюшкой и сынком... не извольте бояться — это ничего: Юрья Николаича батюшка побранил да в шутку и проклял; а тот огорчился. Вот вам всё, сударыня.

Марф<а> Ив<ановна>. Проклял... ты этому виною, негодяйка... ты (поднимает руку на нее) своими сплетнями это сделала...

Дарья. Да ведь вы сами, матушка, приказывали. (Кланяясь) Чем же я могла вас прогневить...

Мар<фа> Ив<ановна>. В ссылку сошлю, засеку... я тебе сказала, чтоб поссорить их... но разве не ты мне это присоветовала... теперь что с ним будет, с Юрьюшкой... погубит он свою душу... прочь, адский дух, прочь... с глаз моих долой... в Сибирь... в ад... ах, я несчастная... окаянная... что это мы наделали...

Дарья (повалившись ей в ноги). Помилуйте... мать родная... золотая... серебряная... государыня... спасите меня...

Марф<а> Ив<ановна>. Как могло это до того дойти... кто б подумал... о, эта змея проклятая... о! если б я знала, я бы скорей помирилась тысячу раз с Волиным... лишь бы не дошло до этого... на старости лет такой грех на мне... Он погиб теперь... и я погибла... и все... все... Уф! как темно... как холодно... будто... будто железная рука выдавила последнюю каплю крови из моего сердца... там светло... вот чаша... в ней вода... в воде... яд. (Молчание.) (Тихо) Отойди... отойди... упрекающее дитя... отойди, чего ты от меня хочешь?.. ты говоришь, что ты душа моего внука!.. Нет... откуда тебе взяться?.. Ох! ох!.. не трогай руки моей!.. я тебя не знаю... не знаю... никогда тебя я не видала. (Уходит с признаками сумасшествия.)

Дарья (встав). Она сошла с ума — теперь опять всё наше, опять дело выиграно. (Уходит с веселым лицом.)


Явление 8


(Комната Юрия: темно. Он стоит возле стола, опершись на него рукою; возле него стакан воды. Иван, слуга его, стоит недалеко.)

Иван. Здоровы ли вы, барин...

Юрий. На что тебе?

Иван. Вы так бледны...

Юрий. Я бледен?.. Может быть, скоро буду еще бледнее.

Иван. Ваш батюшка только погорячился, он скоро вас простит...

Юрий. Поди, добрый человек, это до тебя не касается.

Иван. Мне не ведено от вас отходить...

Юрий. Ты лжешь!.. Здесь нет никого, кто б занимался мною... Я здоров: поди же прочь.

Иван. Напрасно, сударь, хотите меня в том уверить, ваш расстроенный вид, бродящие глаза, дрожащий голос показывают совсем противное...

Юрий (вынимает из шкатулки, на столе стоящей, кошелек. В сторону). Я слыхал, что в людях это (показывая на кошелек) многое может произвести. (Ивану) Возьми это — и ступай отсюда, здесь тридцать червонцев...

Иван. За тридцать сребреников продал Июда Иисуса Христа... а это еще золото... нет, барин, я не такой человек... хотя раб, а не решусь взять от вас денег за такую услугу.

Юрий (бросает в окно). Так пусть кто-нибудь подымет.

Иван. Что это с вами, сударь, делается. Утешьтесь... не всё горе; не всё печаль на свете. Успокойся, батюшко.

Юрий (тяжело). Однако ж.

Иван. Бог пошлет вам счастье... хотя б за то только, что меня облагодетельствовали. Никогда я, видит бог, от вас сердитого слова не слыхал...

Юрий. Точно?..

Иван. Я всегда велю жене и детям за вас бога молить.

Юрий. Так у тебя есть жена и дети...

Иван. Да еще какие... как с неба, прекрасная, добрая жена... и малютки, сердце радуется, глядя на них...

Юрий. Если я тебе сделал добро, исполни мою единственную просьбу...

Иван. И телом и душой готов, батюшка, на вашу службу...

Юрий. У тебя есть дети... не проклинай их никогда.

(Отходит в сторону.)

Иван (смотрит на него с сожаленьем. Его кто-то из-за кулис вызывает к Марфе Ивановне. Он уходит медленно.) (Юрий остается один.)


Явление 9


(Юрий один.)

Юрий. А он, мой отец, меня проклял! и так ужасно... в ту минуту, когда я для него жертвовал всем: этой несчастной старухой, которая не снесла бы сего; моею благодарностью... в эту самую минуту... ха! ха! ха!.. О, люди, люди... два, три слова, глупейшая клевета сделала то, что я стою здесь на краю гроба... Прекрасная вечность! прекрасные воспоминания!.. Но... это всё должно было так кончиться... Где золото есть главный предмет, дело там не кончится лучше...

И в этот день он меня проклял! в тот самый день, когда я столько страдал, обманутый любовью, дружбой... Мое терпенье кончилось... кончилось... я терпел, сколько мог... но теперь... это выше сил человеческих!.. Что мне жизнь теперь, когда в ней всё отравлено... что смерть! переход из одной комнаты в другую, подобную ей. (Указывая на стакан) Как подумать, что эта ничтожная вещь победит во мне силу творческой жизни? что белый порошок превратит в пыль мое тело, уничтожит создание бога?.. Но если он точно всеведущ, зачем не препятствует ужасному преступлению, самоубийству; зачем не удержал удары людей от моего сердца?.. зачем хотел он моего рожденья, зная про мою гибель?.. где его воля, когда по моему хотенью я могу умереть или жить?.. о! человек несчастное, брошенное созданье... он сотворен слабым; его доводит судьба до крайности... и сама его наказывает; животные бессловесные счастливей нас: они не различают ни добра, ни зла; они не имеют вечности; они могут... о! если б я мог уничтожить себя! но нет! да! нет! душа моя погибла. Я стою перед творцом моим. Сердце мое не трепещет... я молился... не было спасенья; я страдал... ничто не могло его тронуть!.. (Сыпет порошок в стакан.) О! я умру, об смерти моей, верно, больше будут радоваться, нежели о рожденье моем. Отец меня отвергнул, проклял мою душу — и должен этого дожидаться. (Молчание небольшое.) Природа подобна печи, откуда вылетают искры. Когда дерево сожжено: печь гаснет. Так природа сокрушится, когда мера различных мук человеческих исполнится. Всё исчезнет. Печь производит искры: природа — людей, одних глупее, других умнее. Одни много делают шуму в мире, другие неизвестны; так искры не равны меж собой. Но все они равно погаснут без следа, им последуют другие без больших последствий, как подобные им. Когда огонь истощится, то соберут весь пепел и выбросят вон... так с нами, бедными людьми; всё равно, страдал ли я, веселился ли — всё умру. Не останется у меня никакого воспоминания о прошедшем. Безумцы! безумцы мы!.. желаем жить... как будто два, три года что-нибудь значат в бездне, поглотившей века; как будто отечество или мир стоит наших забот, тщетных как жизнь. Счастлив умерший в такое время, когда ему нечего забывать: он не знает этих свинцовых минут безвестности... счастлив, кто, чувствуя тягость бытия, имеет довольно силы, чтоб прервать его. Прощай, мой отец, мы никогда не увидимся... не от тебя я умру... ты только помог мне образумиться... Ах! и она... эти прекрасные, обманчивые черты — потеряют свою привлекательность, кто б поверил? Мне их жалко. О! Скоро... скоро... вы все пройдете как тени... (Берет стакан и пьет, тут вздрагивает.) За здоровье ваше... Меня утешает мысль: все люди погибнут... глупо было бы желать быть исключену из этого числа. Но... зачем холод бежит по моим жилам, зачем я дрожу... еще не время... погоди... погоди, адское чудовище... еще четверть часа, смерть, — и я твой!.. (Садится в кресла — небольшое молчание.)


Явление 10


(Любовь и Элиза входят в разговоре. Юрий, видя их, вскакивает и отходит в сторону. В комнате темно.)

Элиза. Что тебе сказал Заруцкий, отчего его не было в саду... что это всё значит?.. твое беспокойствие не к добру, ma chere.11 Ты от меня бегаешь — и, верно, чего-нибудь ищешь.

Любовь. Не видала ли ты, где Юрий...

Элиза. На что тебе его...

Любовь. Ах! сестрица! ты всему виною. Они хотели стреляться... Заруцкий меня на коленах просил, чтоб я тебя привела для свиданья. Юрий видел и принял совсем иначе... О! я несчастная девушка!.. он меня оставил, он думает, что я изменила ему... он не хочет даже выслушать меня. О! если б он знал... если б он видел мои слезы...

Юрий (в сторону). И я только теперь это слышу!.. безумец я!

Элиза. Чего же ты теперь хочешь, ma sœur?12

Любовь. Дядюшка его проклял... он в отчаянье... верно, понапрасну; бог его за меня наказал. Я хочу его сыскать... хочу утешить Юрия... Ах! сестрица, сестрица! если б он видел мои слезы... но... он меня любит, в нем еще есть жалость... о, если б он знал, что происходит в моем сердце.

(Юрий в это время подходит и отходит в нерешимости.)

Любовь. Я его утешу, пойду к его отцу. На коленах выпрошу прощенье... или умру... я боюсь... О! где б мне его найти... одна моя любовь может его утешить... он всеми так жестоко покинут!..

Юрий (в отчаянье). Злодей! самоубийца!..

Элиза. Что это?

Любовь (бросается). Юрий! Юрий, он здесь... (Юрий встает.) Как бледен... какой страдальческий взгляд!

Юрий. Ты меня любишь... а я всегда любил тебя...

Любовь (рыдает у него на шее). Люблю ли я тебя?.. благодарю небо!.. наконец я счастлива... друг мой... друг мой... я тебе всегда была верна...

Юрий. Да! да! это мое последнее утешение.

Любовь (всё еще на груди его). Тебя все покинули.

Юрий. Ты ошибаешься! я всех покидаю... ты этого не знала?

(Любовь подымается и смотрит с удивлением.)

Я еду в далекий, бесконечный путь...

Любовь. Что это? — ты едешь...

Юрий. Мы никогда, никогда не увидимся...

Любовь. Если не здесь, то на том свете...

Юрий. Друг мой! нет другого света... есть хаос... он поглощает племена... и мы в нем исчезнем... мы никогда не увидимся... разные дороги... все к ничтожеству... Прощай! мы никогда не увидимся... нет рая — нет ада... люди брошенные, бесприютные созданья.

Любовь. О всемогучий! что сделалось с ним... он не знает, что говорит...

Юрий (смотрит на нее пристально). Как ты прекрасна в эту минуту... вот последнее удовольствие мое... оно велико... я согласен... Нет, не потревожу... это нежное выражение глаз, эти полуоткрытые уста... не стану говорить ей... не хочу видеть ее в ужасе... ах!.. но нет, пусть она узнает. Что мне? я умру!.. пусть всё откроется... если б был здесь мой отец... как насладился б он видом моих предсмертных судорог...

Любовь. Что он говорит... Юрий! Юрий!.. я предчувствую ужасное...

Юрий (берет ее за руку). Знай, что может сделать обманутое сердце, что может проклятие вечное отца... узнай... и... да разорвется твоя слабая грудь... трепещи... кровь остановилась в твоих жилах... а! подумай! отгадай.. Ха! ха! ха! ха! нет, смейся лучше, пой, веселись, пляши... я — не бойся... я — только... принял — яд!..

Элиза. Ай! на помощь, скорей!.. (Убегает.)

(Любовь дрожит, бледнеет и упадает в обморок на кресло... он стоит над ней.)

Юрий. Так! я это знал! — женщины! женщины! вы не сотворены для подобных ощущений!.. как она бледна... образ смерти... О, если б она не просыпалась... если б могла не видать моего трупа... (Становится на колени.) Не приходи в себя... ты и теперь прекрасна... умри лучше... мы с тобой не были созданы для людей. Мое сердце слишком пылко, твое слишком нежно, слишком слабо. (Целует ее руку.) Рука тепла.

Любовь (приходит в себя). (Подымается на стуле и кидается к нему на шею.) Молись!

Юрий. Поздно! поздно!..

Любовь. Никогда не поздно... молись! молись!

Юрий (вскакивает). Нет, не могу молиться.

Любовь (встает). О ангелы, внушите ему! Юрий!

Юрий. Мне дурно!..

Любовь. Дурно...

Юрий. Пора!.. Скажи моему отцу, что я желал бы простить ему... (Упадает на землю.)

Любовь. Он падает... (Смотрит на небо.) Помоги! помоги (становится на колени возле Юрия), останови его душу... Бог! сделай первое чудо... он вернется к тебе...

Юрий (умирающим голосом). Плачь... плачь — плачь... Бог мне... никогда... не простит!.. (Умирает. Любовь рыдая падает на него. Молчание.)


Явление 11


(Ник<олай> Мих<алыч>, Вас<илий> Мих<алыч>, Элиза, Иван, Дарья.)

Дарья (с ужасом). Умер.

Ник<олай> Мих<алыч> Мой сын... от моего проклятья!.. не может быть! он еще жив... не верю... он жив!.

Дарья (указывая на труп холодно). Отчего же? — посмотрите сюда... вы хотели: он умер...

Вас<илий> Мих<алыч> (поднимая Любовь). Дочь моя!.. спирту!.. ах! и она едва дышит... спасите, спасите хоть ее... (Любовь уносят. Вас<илий> Мих<алыч> и Элиза уходят.)

Иван. Боже! прости душу моего господина!..

(Все стоят в безмолвном поражении.)

(Занавес опускается.)

конец


написано в 1830 году


Примечание к драме:
1 Люди и страсти. (Трагедия). (Нем.).
2 Например. (Франц.).
3 Сестра. (Франц.).
4 Боже мой! Боже мой! (Франц.).
5 Я должна быть сегодня красивее, чем когда-либо. (Франц.).
6 Как будто это государственное дело!.. (Франц.).
7 Я-то над всем этим смеюсь! (Франц.).
8 Двусмысленность. (Франц.).
9 С глазу на глаз. (Франц.).
10 Дорогая. (Франц.).
11 Дорогая. (Франц.).
12 Сестра. (Франц.).
Коментарий к драме:
Содержания пьесы пересказано и отрывок из нее (посвящение) напечатан в 1860 г. в собрании сочинений под редакцией С. С. Дудышкина (т. II, с. 90). Впервые опубликовано (полностью) в 1880 г. в издании П. А. Ефремова «Юношеские драмы М. Ю. Лермонтова» (с. 129—195). Датируется 1830 г. На заглавном листе автографа рукою Лермонтова крупными буквами выведено: «Menschen und Leidenschaften (ein Trauerspie) <Люди и страсти (трагедия)> 1830 года. М. Лермантов». На следующем листе написан текст посвящения. После слова «Посвящается» в рукописи следует двоеточие, тире и тщательно зачеркнутое, не поддающееся прочтению имя. На том же листе рядом с текстом посвящения нарисован поясной портрет молодой женщины под деревом. Изображение это не имеет сходства ни с одним из известных портретов знакомых Лермонтову женщин.
Возможно, что обе ранние драмы Лермонтова, т. е. «Испанцы» и «Menschen und Leidcnschaften», посвящены той самой девушке, о которой поэт писал в своем стихотворении «К Гению». В этом стихотворении, как и в обоих посвящениях, говорится о воспоминаниях прошедшей любви. В стихотворении и в указанных драмах есть похожие сцены любовных свиданий, где обязательно упоминаются беседка или балкон и луна (ср. стихотворение «К Гению» (начиная со стиха «Но ты забыла, друг! когда порой ночной») со сценой II первого действия «Испанцев» и с явлениями 3 и 4 второго действия «Menschen und Leidenschaften»). Очевидна зависимость изображения свиданий героев от собственных воспоминаний поэта о свидании, описанном им в стихотворении «К Гению». В позднейшем примечании к этому стихотворению Лермонтов писал: «Напоминание о том, что было в ефремовской деревне <т. е. в имении Ю. П. Лермонтова Кропотове> в 1827 году — где я во второй раз полюбил 12 лет — и поныне люблю». Этой «второй» любви поэта посвящены также стихотворение «Дереву» и заметки: «1830 (мне 15 лет)» и «Мое завещание». Вероятную связь со стихотворением «Дереву» и заметкой «Мое завещание» имеет и то обстоятельство, что неизвестная на рисунке Лермонтова, находящемся на листе с посвящением к «Menschen und Leidenschaften», изображена сидящей под сухим деревом.
Обычно исследователи творчества Лермонтова называют двух женщин, интересовавших поэта в 1830 г.: Анну Григорьевну Столыпину, в замужестве Философову, и Агафью Александровну Столыпину.
Имя Анны Григорьевны Столыпиной, однако, вызывает сомнение, так как поэт сам говорит, что девушка, которую он любил, была старше его на 5 лет, в то время как А. Г. Столыпина родилась в 1815 г. и была моложе Лермонтова на год. По предположению В. А. Мануйлова, все названные произведения Лермонтова посвящены Агафье Александровне Столыпиной, дочери брата Е. А. Арсеньевой Александра Алексеевича Столыпина, родившейся в 1809 г., т. е. на 5 лет раньше Лермонтова. Однако достаточно веских доказательств в пользу и этого предположения нет. Вряд ли Агафья Столыпина гостила в 1827 г. в имении Ю. П. Лермонтова Кропотово, о чем пишет поэт в примечании к стихотворению «К Гению».
По-видимому, речь может идти также о С. И. Сабуровой, о которой в связи со стихотворением «К***» («Глядися чаще в зеркала») писал И. Л. Андроников.
Среди литературных планов и набросков, относящихся к 1830 г. и находящихся в тетради под заглавием «Отдельные стихотворения Лермонтова 1830 г.», имеется запись, которая почти без изменений была включена Лермонтовым в монолог Юрия Волина в явлении 9 пятого действия: «Природа подобна печи, откуда вылетают искры. Природа производит людей иных умнее, других глупее; одни известны, другие не известны. Из печи вылетают искры, одни больше, другие темнее, одни долго, другие мгновенье светят; но все-таки они погаснут и исчезнут без следа; подобно им последуют другие также без последствий, пока печь погаснет сама: тогда весь пепел соберут в кучу и выбросят; так и с нами».
Мысли, чувства и переживания главного героя пьесы Юрия Волина были во многом близки самому Лермонтову, судя по его лирическим стихотворениям, предшествующим драме. К моменту завершения «Menschen und Leidenschaften», т. е. к осени 1830 г., Лермонтов был автором примерно десяти поэм и более ста двадцати лирических стихотворений, большинство которых было написано в том же году. Существует рукописный сборник Лермонтова, озаглавленный «Разные стихотворения (1830)». Содержание этих стихотворений иногда почти текстуально совпадает с монологами Юрия Волина. Один из первых собирателей материалов о Лермонтове — В. Х. Хохряков, знавший близких поэту С. А. Раевского и А. П. Шан-Гирея, оставил в своей тетради следующую запись: «...характер Юр. Никол. <Волина> похож на лермонтовский». Нашел отражение в драме и такой автобиографический момент, как семейная распря, возникшая между отцом поэта, Юрием Петровичем, и бабушкой, Елизаветой Алексеевной Арсеньевой, за право воспитывать его. Эта распря наложила тяжелый отпечаток на детство и юность Лермонтова и отразилась в его стихотворениях «Ужасная судьба отца и сына» и «Эпитафия» («Прости! увидимся ль мы снова?»). Рассказана в драме и история с духовным завещанием Арсеньевой, которая поставила условием получения Лермонтовым наследства разлуку его с отцом.
При явном автобиографизме драмы не может быть, однако, признано справедливым полное отождествление героев ее с членами семьи Лермонтова, которое содержится в записи Хохрякова: «М. И. Громова — бабушка Лермонтова. Н. М. Волин — отец Лермонтова. Ю. Н. — Лермонтов. В. М. Волин — брат отца Лермонтова. Любовь, Элиза — двоюродные сестры Лермонтова. Заруцкий — Столыпин (не знаю, который из Столыпиных). Дарья — нянька Лермонтова. Иван — слуга Лермонтова, муж няньки. Он привез в Тарханы тело Лермонтова. Лермонтов стрелялся со Столыпиным из-за двоюродной сестры. Замужняя жизнь Марьи Мих<айловны> Лермонтовой <матери поэта> была несчастлива, потому на памятнике переломленный якорь. Елизав<ета> Алексе<евна> дала отцу Лермонтова деньги, лишь бы он не брал сына».
Сомнительно, чтобы в образах отвратительной старухи Громовой и Николая Михалыча Волина, несправедливого, проклинающего своего сына, поэт изобразил горячо любимых им бабушку и отца. Брат отца Лермонтова, который, по словам Хохрякова, изображен в лице В. М. Волина, в действительности никогда не существовал: у Ю. П. Лермонтова не было братьев.
Героинь драмы, Любовь и Элизу, Хохряков называет двоюродными сестрами Лермонтова. У Лермонтова было много молоденьких родственниц, двоюродных сестер его матери. Но возможно, что здесь и не следует искать портретного сходства, как это делал Хохряков. Обе героини драмы являются олицетворением двух противоположных женских типов. Любовь, возвышенная, благородная, правдивая, не похожая на окружающих ее людей, по духу близка к Юрию Волину; в образе Элизы, бездушной, эгоистичной, злой, во многом близкой по характеру к Заруцкому, Лермонтов, вероятно, хотел дать тип избалованной и пустой светской барышни.
Указание на то, что прототипом Заруцкого является один из Столыпиных, с которым у Лермонтова была дуэль из-за двоюродной сестры, никакими документами и воспоминаниями о поэте не подтверждается. Вероятно, и в этом образе Лермонтов стремился изобразить не какое-то конкретное лицо, а пустого и легкомысленного светского человека — тип, противоположный Юрию Волину.
Известны прототипы персонажей драмы Дарьи и Ивана, о которых пишет Хохряков: это Дарья Григорьевна Соколова, ключница в Тарханах, и ее муж Андрей Иванович Соколов, «дядька» и лакей Лермонтова. О них Е. А. Арсеньева писала Лермонтову в письме от 18 октября 1835 г.: «Скажи Андрею, что он так давно к жене не писал, она с ума сходит, все плачет, думает, что он болен, в своем письме его письмо положи, купи что-нибудь Дарье, она служит мне с большой привязанностью». Через Соколова во время ареста Лермонтова по делу о стихотворении «Смерть Поэта» С. А. Раевский послал поэту копию своих ответов на следствии. В 1842 г. Соколову было поручено перевезти тело Лермонтова из Пятигорска в Тарханы.
Пьеса Лермонтова обнаруживает следы его знакомства с произведениями западной и русской литературы и философии.
Существует предположение, что ко времени создания драмы ему уже были известны идеи социалистов-утопистов, в частности учение Сен-Симона; носителем этих идей является его герой Юрий Волин. По этому поводу Б. М. Эйхенбаум писал: «В основе своей эта трагедия — социальная, созданная путем приложения сен-симонистских идей к русской жизни последекабрьской поры. Людей связывает здесь не взаимная любовь и уважение друг к другу, не стремление к общему идеалу, а расчет, хитрость, вражда. Юрий Волин противопоставлен другим персонажам пьесы не как „характер“, а как не зараженный еще пороками своей среды и своего времени («критической эпохи», по Сен-Симону) член этого общества».
Такие эпизоды, как чтение Дарьей Евангелия, проклятие сына отцом, разговор Юрия с Иваном накануне самоубийства, могли быть навеяны аналогичными сценами из драмы Шиллера «Разбойники», которую Лермонтов хорошо знал и о которой писал в письме к М. А. Шан-Гирей весной 1829 г. Шиллер был одним из любимых авторов Лермонтова, и в своем творчестве поэт часто обращался к его произведениям. В 1829—1830 гг., т. е. ко времени написания «Menschen und Leidenschaften», Лермонтов перевел из Шиллера ряд стихотворений: «Три ведьмы», «К Нине», «Встреча», «Перчатка», «Дитя в люльке», «Делись со мною тем, что знаешь». Немецкая романтическая драматургия имела немалое воздействие на творчество Лермонтова. Оно сказалось в общем построении лермонтовских драм, в изображении тяжелых, трагических переживаний героев, роковых недоразумений и кровавых развязок. Сказалось оно и в названии данной пьесы. Несмотря на чисто русское содержание, пьеса имеет заголовок на немецком языке, похожий на заголовки немецких романтических драм: «Kabale und Liebe» («Коварство и любовь») Шиллера, «Sturm und Drang» («Буря и натиск») Клингера, «Menschenhass und Reue» («Человеческая ненависть и раскаяние») А. Коцебу и др.
Что же касается русских произведений, оказавшихся важными для Лермонтова — автора «Menschen und Leidenschaften», то здесь следует назвать «Недоросля» Фонвизина (Марфа Ивановна Громова напоминает Простакову), «Горе от ума» Грибоедова (Юрий, подобно Чацкому, стремится «бродить по свету» в поисках успокоения), повести Марлинского «Испытание» и «Замок Нейгаузен» (сцена дуэли). В текст своей драмы Лермонтов включил два стихотворения Пушкина. В пьесе отразилась и присущая русской драматургии XVIII в. традиция символизировать именами героев их внутренние качества; отсюда фамилии Громова, Волин и имя Любовь.
Реалистическая тенденция, в известной мере свойственная даже самым ранним романтическим поэмам Лермонтова, в «Menschen und Leidenschaften» выражена более определенно: введены бытовые подробности, дифференцирован язык героев. В юношеских произведениях, написанных до драмы «Menschen und Leidenschaften», поэт обычно избирал местом действия страну, привлекавшую его своей неизвестностью и экзотичностью: Грецию в «Корсаре», Финляндию в поэме «Два брата», Италию в «Джюлио», Испанию в «Двух невольницах», «Испанцах» и второй редакции «Демона» или Кавказ в «Черкесах» и «Кавказском пленнике». В драме же «Menschen und Leidenschaften» Лермонтов впервые, как мы видели, обратился к изображению современной ему русской действительности.
Образы и характеры героев драмы были подсказаны Лермонтову хорошо знакомой ему с детства жизнью помещичьей усадьбы и крепостной деревни. Детские годы поэт провел в Тарханах — имении своей бабушки Е. А. Арсеньевой в Пензенской губернии. Подростком он бывал в Кропотове, Тульской губернии, имения отца, и в Середникове, подмосковном имении Столыпиных. Собственные впечатления Лермонтова и слышанные им рассказы о соседних помещиках и их отношении к крепостным легли в основу его драмы.
Еще до написания драмы Лермонтов составил не дошедший до нас план, о котором упоминается в жандармской «Описи переномерованным бумагам корнета Лермантова», произведенной при его аресте 20 февраля 1837 г. за стихотворение «Смерть Поэта»: «План, составленный Лермонтовым для драмы, заимствованный из семейного быта сельских дворян, — написана ли по сему плану драма, неизвестно». Можно предположить, что пьеса «Menschen und Leidenschaften» и была создана по этому плану. Однако осуществление замысла раздвинуло первоначально поставленные рамки. «Menschen und Leidenschaften» нельзя назвать только семейно-бытовой драмой. В этом своем произведении Лермонтов попытался создать картину, изобличающую самое страшное зло тогдашней России — крепостное право.
В образах помещицы-крепостницы Марфы Ивановны Громовой и ее горничной Дарьи поэт дал обобщение наиболее отрицательных, уродливых проявлений крепостничества: жестокости, лицемерия, ханжества, издевательского отношения к людям. Этими же чертами наделены и другие герои драмы (Элиза, Василий Михалыч Волин).
В крепостническом обществе, хозяевами которого являются холодные, безжалостные люди, невозможны искренние человеческие отношения. Герой драмы Юрий Волин, благородный, свободолюбивый и великодушный юноша, вступает в спор с этой средой и гибнет в неравной борьбе с окружающим его злом. Так драма Лермонтова, задуманная на материале частного семейного конфликта, стала произведением большого социального звучания.
Антикрепостническая направленность «Menschen und Leidenschaften», противопоставление «мятежных» страстей жестоким людским законам, вольнолюбие и философские искания героя драмы выражали настроения передовой молодежи того времени. Следует вспомнить, что в том же 1830 г., почти одновременно с Лермонтовым, другой студент Московского университета, с которым в то время Лермонтов не был знаком, В. Г. Белинский, также написал антикрепостническую драму «Дмитрий Калинин», в идейном отношении близкую драме Лермонтова.
Созданная на материале русской действительности, проникнутая передовой критической мыслью, драма «Menschen und Leidenschaften» развивает обличительную тенденцию в творчестве Лермонтова, направленную против подавления человеческой личности.
На сцене драма не ставилась.

...наконец его улакомили, и он, оставя сынка, да и отправился к себе в отчину. Эти слова соответствуют биографии Лермонтова. Мать его умерла 24 февраля 1817 г. 28 февраля Е. А. Арсеньева выдала Ю. П. Лермонтову вексель на 25 тысяч рублей, а 5 марта он уехал из Тархан в свое имение Кропотово, Тульской губернии, Ефремовского уезда.
...хоть он и нарахтится в важные люди. Нарахтиться — стремиться к чему-либо.
Если жизнь тебя обманет... — стихотворение А. С. Пушкина, впервые напечатанное в 1825 г. в «Московском телеграфе», № 17.
Смертный, мне ты подражай! — измененная цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Гроб Анакреона» (1815), в окончательной редакции напечатанного в 1826 г. в книге «Стихотворения Александра Пушкина»:

Смертный, век твой привиденье:
Счастье резвое лови!
Наслаждайся, наслаждайся!
Чаще кубок наливай!
Страстью пылкой утомляйся,
А за чашей отдыхай!

...прекрасная мечта земного, общего братства... Возможно, что Юрий говорит о «всеобщем братстве», упоминаемом в книге Сен-Симона «Новое христианство» (1825). Слова Юрия можно сравнить со следующей строфой из стихотворения Лермонтова «Отрывок»:

Не будут проклинать они;
Меж них ни злата, ни честей
Не будет. Станут течь их дни,
Невинные, как дни детей;
Меж них ни дружбу, ни любовь
Приличья цепи не сожмут,
И братьев праведную кровь
Они со смехом не прольют!..

Помнишь ли ты Юрия, когда он был счастлив... Эта и другие реплики Юрия по содержанию близки следующим стихотворениям Лермонтова 1829—1830 гг.: «К Гению», «Песня», «К.......», «К Нине», «Н. Ф. И....вой», «Разлука», «Одиночество», «Гроза», «Отрывок», «К...», «Эпитафия», «Посвящение», «К***» и др.
Поверь мне, той страны нет краше и милее... — измененные заключительные строки из басни И. А. Крылова «Два голубя» (1808):

Но, верьте, той земли не сыщете вы краше,
Где ваша милая, иль где живет ваш друг.

Я остановилась на том месте, когда Алина удерживает короля и полковника... Речь идет о первой главе четвертой части романа Вальтера Скотта «Вудсток, или Всадник. История Кромвелевых времен».
...я была у Троицкой лавры... Троице-Сергиева лавра в Сергиевом Посаде (ныне г. Загорск). Лермонтов бывал там летом 1830 г.
Все колбасники, шмерцы!.. Шмерцы — презрительное прозвище немцев.
Неужто Кант был дурак?.. Кант Иммануил (1724—1804) — родоначальник немецкой классической философии. Многие из современников Лермонтова изучали философию Канта на его родине, в университетах Германии.
...знает, что он ничего не знает — перефразировка изречения, приписываемого греческому философу Сократу.
За месяц перед смертью твоей матери... Далее идет рассказ, передающий историю, близкую семейной драме Лермонтова.
Павел Иванович. Его прототип — предположительно брат Е. А. Арсеньевой, Афанасий Алексеевич Столыпин.
Если я умру, то брат П<авел> И<ваныч> опекуном именью... В завещании Е. А. Арсеньевой, написанном в 1817 г., вскоре после смерти дочери, есть подобное же распоряжение: «...в случае же смерти моей я обнадеживаюсь дружбой моей... с родным братом моим... Афанасием Алексеевичем Столыпиным, коего и прошу до совершеннолетия означенного внука моего принять в свою опеку имение, мною сим завещаемое, а в случае его, брата моего, смерти, прошу принять оную опеку другим братьям моим родным Столыпиным или родному зятю моему... Григорью Даниловичу Столыпину... если же отец внука моего истребовает... то я, Арсеньева, все ныне завещаемое мной движимое и недвижимое имение предоставляю по смерти моей уже не ему, внуку моему Михайле Юрьевичу Лермантову, но в род мой Столыпиных, и тем самым отдаляю означенного внука моего от всякого участия в остающемся после смерти моей имении» (Литературное наследство, т. 45—46. M., 1948, с. 635).
...рыбки попляшут на сковроде... Этот образ навеян, по-видимому, чтением басни Крылова «Рыбьи пляски» (1824).
...если когда-нибудь Купидон заглядывал в ваше сердце... Купидон — древнеримский бог любви.
...недвижна, как жена Лотова... По библейской легенде, жена Лота была превращена в соляной столб в наказание за то, что во время бегства из Содома оглянулась на гибнущий город, нарушив запрет ангелов.
Прочь, прочь... сирена... прочь от меня... Сирена по греческой мифологии, полудевы-полуптицы, своим пением завлекающие моряков в морскую пучину.
...мы с тобой не были созданы для людей. Ср. с последним стихом «Эпитафии» — «Он не был создан для людей» и со стихами из «Демона»:

Творец из лучшего эфира
Соткал живые струны их,
Они не созданы для мира,
И мир был создан не для них!
Источник драмы:
Лермонтов М. Ю. Собрание сочинений в четырех томах / АН СССР. Институт русской литературы (Пушкинский дом). — Издание второе, исправленное и дополненное — Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1979—1981 год. Том 3, Драмы. - 1980. - Страница 135-192.